Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов

убойная. Мира с её ножами — лучшая метательница, какую только видел свет: завязывай глаза, ставь живую мишень, публика визжит от ужаса и восторга. Сизый — жонглёр, балабол и конферансье в одном флаконе, такого хлебом не корми, дай покрасоваться перед толпой. Себастьян — факир с загадочным взглядом, который одним своим видом убеждает зевак, что знает все тайны мироздания и парой из них, так и быть, поделится за пару серебряных монет.

И гвоздь программы — Виктория. Одно небрежное движение руки, гравитация на пятачке посреди площади исчезает, и вот над толпой уже парит человек. Не хочешь человека — пожалуйста, запустим в небо возмущённого голубя, эффект тот же.

С такой программой мы бы гремели на всю Империю и собирали площади под завязку — от столичных подмостков до последней дыры у мёртвого леса. Только вместо этого нам приходится гнать на край Империи, чтобы раскрыть действия тайной организации…

— Задумка отличная, — признал я, всё ещё посмеиваясь про себя. — Из Сизого, между прочим, вышел бы прекрасный жонглёр, прямо чувствую, как пропадает его безграничный талант. Но мы вроде как хотим проскользнуть тихо, а не собрать вокруг себя всю деревню. Так что план с бродячими артистами оставим на другой раз.

— Это мне-то⁈ Перед людьми кривляться⁈ — голубь подскочил так, будто его кровно оскорбили. — Да ни за что! У меня, вообще-то, гордость имеется!

— Вот тебе и ответ, — хмыкнул я, повернувшись к Вике. — Представление ещё даже не объявили, а ведущий артист уже устроил забастовку. Нет уж, мы с вами пойдём другим путём.

Виктория чуть приподняла бровь, признавая, что крыть нечем.

— Мы с вами небольшая артель. Гоним химер во Вьюжный, на заработки. Там, в горах у самой кромки Мёртвых земель, людей вроде нас ценят на вес золота. В копях полно дорогой руды, вот только добывать её — опасное дело. Рудокоп лезет в штольню, а на него то со скалы тварь сорвётся, то из тёмного забоя выползет какая-нибудь зубастая дрянь. В одиночку там долго не живут, поэтому без надёжной охраны в горы за рудой никто и не суётся.

Я кивнул на химер.

— А вот химерам всё это нипочём. Кошачьи лазают по отвесным скалам не хуже горных коз и встречают любую тварь ещё на подходе, не давая ей добраться до людей. Летающие тем временем кружат над копями и сторожат сверху: чужак ещё только подбирается к руднику, а они уже его заметили и подняли тревогу. Потому хозяева рудников и нанимают артели вроде нашей. Одних нанимают охранять рудокопов в горах, других — сопровождать караваны с рудой по дороге, третьих ставят на любую другую опасную работу, до которой у обычных гвардейцев духу не хватает.

Я ткнул пальцем поочерёдно в каждого, раздавая роли.

— Я, стало быть, наниматель. Мира с Сизым — рабочая сила. Виктория — помощница при мне. Себастьян… — я немного подумал, после чего пожал плечами. — Просто кот. Тут и придумывать ничего не надо в принципе. Ты главное огнем поменьше плюйся, и тебя никто не раскусит.

«Какое неслыханное облегчение, господин Морн,» — немедленно отозвался у меня в голове ленивый голос Себастьяна. — «А то я уже начал опасаться, что и мне в этом представлении выпишут какую-нибудь роль. Лицедей из меня, признаться, никудышный — провалил бы всю затею на первой же проверке».

А вот Сизый, в отличие от довольного кота, моей легендой не проникся совершенно. Точнее, проникся, но исключительно глубоким возмущением.

— Стоп-стоп-стоп. Это я, значит, обычная сторожевая птица⁈ — он аж задохнулся от такого неприкрытого святотатства, и перья на загривке встали дыбом, как иголки у напуганного ежа. — Братан, ты сейчас про кого вообще? Про меня? Про Сизого⁈ Да я боевая химера, между прочим! У меня за плечами два десятка крупных сражений! А ты меня в какого-то обычного сторожа определяешь⁈ Может, мне ещё мешки с рудой на горбу таскать прикажешь, а⁈

— Если попросят — таскай, — невозмутимо отозвался я. — Хорошая легенда тем и хороша, что в неё веришь сам, всем нутром. Так что на людях ты никакой не великий и ужасный Сизый, а простая рабочая химера по кличке… а, чёрт с ним, Сизым и останешься. Откликаешься на свист, умных слов не говоришь, а ещё лучше вообще держишь клюв на замке.

Судя по тому, как Сизый молча открыл и тут же закрыл клюв, не сумев выдавить из себя ни звука, последнее условие он считал заведомо и решительно невыполнимым, и тут, надо сказать, я был с ним полностью согласен.

— Ладно, посмеялись и хватит, — я спрыгнул с коня и принялся отвязывать от седла объёмистый тюк. — Теперь переодеваемся. Наши дорожные костюмы для простой работящей артели совсем не годятся, так как слишком чистые и дорогие. Хорошо, что я ещё в Сечи сообразил прихватить одёжку попроще.

Я распустил завязки и запустил руку внутрь, где плотным комом была утрамбована вся наша будущая маскировка. Простая, грубая, дешёвая — ровно такая, в какой ходит полстраны. Я доставал вещь за вещью и раздавал по кругу: Виктории — холщовую рубаху и серую юбку, Мире — деревенский сарафан, себе — латаную куртку, видавшую куда лучшие времена.

И пока Сизый молча переваривал крушение всех своих представлений о собственной значимости, девушки занялись делом. И вот тут мне открылась картина, ради которой, пожалуй, стоило затеять весь этот маскарад.

Виктория переодевалась с таким безразличием к чужим взглядам, какое встречается только у людей, с самого детства привыкших, что вокруг них вечно крутится толпа прислуги. Ей было совершенно всё равно, кто и куда смотрит. Она стягивала и натягивала одежду с тем холодным спокойствием, будто вокруг стоял не отряд живых мужчин, а пара деревянных столбов у дороги.

А вот сама одежда вызывала у неё столько неподдельного отвращения, сколько иная брезгливая особа не выказала бы и к дохлой крысе на обеденном столе. Она держала выданную рубаху двумя пальцами, и разглядывала с таким страданием на лице, словно я протянул ей не одежду, а драный мешок из-под гнилой картошки. Наконец она процедила сквозь зубы, ни к кому конкретно не обращаясь:

— И это, по-вашему, одежда? Да в этом даже нищие на паперти не ходят. Ткань жёсткая, как наждак, вся в каких-то узлах. У меня от одного прикосновения уже всё тело чешется.

— Зато не жалко, — сказал я с самым серьёзным видом. —