Арт 2 - Константин Георгиевич Калбанов

сразу. Пришлось побегать в его поисках по уже заснеженному декабрьскому городу. Хорошо хоть не вьюжит. Замёрзнуть мне конечно не грозит, но приятного всё же мало. В итоге он обнаружился в ремесленной слободе. Здесь находились его склады, которые он в настоящий момент спешно переоборудовал под какое-то производство, с неслабым таким размахом.

— Не подскажешь, Павел Игнатьевич, что собираешься тут ладить? Вижу даже паровой машиной и станками озаботился.

— Да вот, в народе появилась занятная вещица, и отчего-то совершенно бесхозная. Я и решил поправить это дело. Оформил чин по чину привилегию, теперь буду ладить рукомойники, — пожав плечами, ответил он.

— То есть, сам ты к созданию не имеешь отношения, но подобрал задумку с земли и решил использовать к своей пользе?

— Кто же виноват, что та светлая голова не озаботилась привилегией. А вещица хоть и простая как молоток, да стоит копейки, только нужда в ней будет огромная. Ну и как я мог пройти мимо такой глупости?

— Твоя правда, — не смог я сдержать рвущуюся из меня досаду.

— Мне показалось, или тебя это задевает, Роман Тимофеевич?

— Да так, ничего особенного. Просто вспомнил старую поговорку — век живи, век учись и всё равно дураком помрёшь.

— Ты толком сказать можешь, чего приключилось и зачем ты меня искал? И главное, чего скалишься на меня, будто я у тебя целковый из кармана потянул? — хмуро бросил Трёпов.

— А если потянул?

— Ты говори, ваше благородие, да не заговаривайся. Когда это я успел тебя обмануть, да ещё и обобрать?

— Хм. Проехали. Извини Павел Игнатьевич, коли обидел. Моя глупость, и ты за неё не в ответе. Плохой из меня купец, всегда только руками работать и умел.

— Да ты толком-то сказать можешь?

— Не важно. Я чего узнать-то хотел, Павел Игнатьевич, у тебя есть знакомый купец, у кого изготовление кукол поставлено на широкую ногу?

— Есть такой.

— Доверие к нему имеешь?

— Ну, по рукам, без бумаги, я с ним ударять не стал бы. Ибо закон он чтит, доверие же на слово глупостью полагает. А тебе зачем?

— Задумка у меня одна есть. Как сделать так, чтобы у куклы глаза сами собой закрывались и открывались. А ещё, чтобы она говорила «мама». Как полагаешь, такую куклу стали бы покупать?

— Отрывали бы с руками. Это я тебе как отец дочери говорю. И выбора у родителей не было бы. С мальчишками проще, всыпал ремня, а то и розгами прошёлся, и порядок. А девочки они душу вынимают и верёвки вьют. И ить знаешь что из дому в чужую семью уйдёт, а всё едино к сердцу ближе. А ты и впрямь, что-то такое удумал?

— Удумал.

— Рассказывай.

Ну я и рассказал, и показал свои зарисовки, пояснив, что да как. Он внимательно меня выслушал, огладил свою окладистую бороду и спросил.

— Я так понимаю, ты желаешь в дело войти?

— Либо в дело, либо получать отчисления от продаж.

— А разом плату за идею получить не желаешь?

— Нет. Это меня не устроит. Потому как за годы набежит куда как больше.

— Это да. Только привилегию тебе не оформить, молод ещё, Роман Тимофеевич.

— Батюшка на себя оформит. Опыт есть. Он на три моих задумки уже получил привилегию. Правда, пока толку от того никакого. Вот я и подумал, что надо бы сразу на заводчика выходить.

— Правильно мыслишь. Давай поступим так. Ты хотя бы одну такую куклу сладить сумеешь?

— Прям куклу с фарфоровым личиком или модель, чтобы глазки закрывались и «мама» говорила?

— Чтобы работало.

— Чтобы работало, изготовлю, не вопрос.

— Вот изготовишь, а там глянем как оно работает. И если выйдет ладком, тогда и о деле поговорим. При таких раскладах, я и сам мануфактуру поставлю. Привилегию на меня оформим, а с тобой договор составим об отчислениях с каждой проданной куклы.

Ну что сказать, хватка у купца обзавидуешься. Сразу выгоду учуял. Причём такую, что готов развернуть производство с нуля. Да и стоит ли удивляться, если он подобрал с земли мою задумку и оформил на себя все права. Есть тульский самовар, теперь будет ещё и рукомойник. Кстати, мастерская строится с размахом, глядишь ещё и целый завод получится.

— Вот и договорились. Днями изготовлю опытный образец, — подытожил я.

— Здравия, Роман Тимофеевич, — к нам подошёл мужичок в перешитой на гражданский лад шинели.

— Здравствуй Матвей, — машинально поздоровался я со слесарем, выполнявшим мой заказ по рукомойникам.

— Павел Игнатьевич, не дело десятник удумал. — обратился он уже к купцу. — Я ему говорю, что так не сладится, а он мне не твоего ума дело. А как не моего, коли ты с меня спросишь за работу?

— Погоди с десятником. Ты откуда их благородие знаешь? — удивился купец.

— Так ить, помнишь я про гимназиста говорил, что показал как те рукомойники ладить. Вот он и есть. И после нас с Фадеем свёл, чтобы мы тот торфяной туалет ладили на продажу.

— От-тано как. Ступай к десятнику и скажи, коли не станет делать как ты говоришь, я ему морду набью. Только помни, что если по твоему выйдет худо, то я тебе не просто кости пересчитаю, но ещё и деньгой накажу. Так что, думай, то для дела нужно или чтобы тебе потрафить. Ступай. Роман Тимофеевич, а что это он только что сказал? — уже обернувшись ко мне, поинтересовался Трёпов.

— То что это я для своего удобства сладил рукомойник, а после бросил задумку на земле валяться. Где ты её и подобрал.

— И чего тогда о том молчишь?

— А что говорить? Поезд ушёл. Глупость уже сделана. Урок на будущее. Да и куда мне ту задумку было пристроить? Отец, как я уже говорил, моим идеям особого ходу дать всё ещё не смог.

— Так дело не пойдёт. Меня как только не прозывают, но вором купец Трёпов ещё никогда не был.

— Не бери в голову, Павел Игнатьевич.

— Молод ты ещё меня поучать, ваше благородие. Немедля едем ко мне и пишем договор.

— И чего ты так завёлся? Я же слова тебе не сказал, и дальше не сказал бы.

— А там глядишь обиду затаил бы и ещё чего не сказал бы. А чует моё сердце,