Сказки дальней дороги - Павел Сергеевич Иевлев

— У Сегонды номер с силовиками, — сказал Македонец. — И это чертовски зрелищно.

— Ага, — подхватил грёмленг. — Дорогая выходит одетой под шею, так что имплухи не видно, только сиськи торчком, типа такая девочка-девочка. А с ней силовой квартет Борн, ну ты их видел.

— Конечно, — кивнул Ингвар. — Гиревики, поперёк себя шире.

— Ну да, Борны же летроги…

— Кто?

— Раса такая, — пояснил Троник. — Вот мы, грёмлёнг, механики, любой из нас чего хочешь починит.

— Любой?

— Не, так-то и у нас есть рукожопы, — признал тот с досадой, — где их нет? Но даже самый косорукий грёмлёнг, будь он хоть полукровкой, всё равно даст фору механику другой расы, на одной интуиции выедет. А, скажем, кайлиты, которые «Рыжий ветер», — эмоменталисты, они кого хошь заставят смеяться, плакать и вообще делать то, что им в рыжую башку взбредёт. Недаром их нигде почти не осталось, такоет никому не нравится. Наши-то хорошие ребята, да и мессир не даёт им шалить…

— А ему они голову заморочить не могут? — спросил Македонец.

— Фокману? — Троник сперва выпучил глаза от удивления, а потом расхохотался. — Ой, я не могу! Голову заморочить! Фокману! Мак, ты же давно в цирке, мог бы уже понять…

— Что?

— Да ничего, пофиг. Давайте лучше выпьем за наш цирк и за мессира, который и есть этот цирк.

Выпили. Скромно, отхлебнув по глоточку, Сегонду догнать не пытались.

— С чего это я про кайлитов… Ах, ну да! — вспомнил грёмлёнг. — Про летрогов же речь зашла. У них, говорят, вся раса такая была — здоровенные чертилы. Ума небольшого, но добрые, покладистые и сильные, как самосвал. Сегодня весь день выступали и на манеже, и на площадке. А сейчас грузят каркас шатра на грузовые платформы, слышите?

Все прислушались — в ночной тишине грохочет железо.

— До утра будут работать и не устанут! — гордо сказал Троник. — Так вот, о чём я… А, да — номер! На манеж выходят эти самые «братья Борн», хотя никакие они не братья, конечно, просто похожи — лысые, здоровые, мускулистые, рожи кирпичом. Ну и давай гирями швыряться. Гири настоящие, по тридцать кило, никакого фуфла, я бы даже поднять такие усрался. Фантазии у летрогов ноль, сила есть — ума не надо, так что сам по себе номер был бы скучный, как молоток. Ну, гири, ну кидают — на это пять минут смотреть удивительно, потом публика киснет. И вот ровно в этот момент выходит моя дорогая! Вся такая стройная и красивая, девочка-припевочка, кружавчики веером, сиськи торчком, во рту леденец на палочке. Натурально всё внимание сразу на неё, а она этакой фифочкой вьётся промежду летрогов, изображает восхищение их статью, пальчиком в пресс тычет, глазки закатывает. Те и рады — играют мышцой, надувают бицуху, принимают позы, а потом типа решают подшутить: дают девчонке гирю подержать. А она такая кивает и берёт. Вешает на локоть как сумочку и дальше глазками хлопает. Борны переглядываются и ещё одну гирю вручают. Сегонда и её берёт, на ту же руку вешает, потому что во второй у неё дамская сумочка. Розовая такая, со стразами, блестящая. И третью гирю так же. А когда ей пихают четвёртую, — то она просит подержать сумочку, а то, мол, рук не хватает. Один из этих дуроломов берёт — и чуть не роняет, двумя руками держит, рожу перекосив от натуги. Второй кидается ему помогать, третий, четвёртый… А дорогая моя в это время начинает гирями жонглировать! Вот тут публику прямо рвёт в клочья! Обязательно кто-то крикнет, что гири дутые, а если зрители постесняются, то там подсадной будет. Братья Борн тогда приглашают зрителей на манеж — не всех, конечно, человека три-четыре, билетёры следят, чтобы порядок был. Они выходят, пробуют гири, усираются, но если мужик какой покрепче, то кряхтит, но поднимает. Тридцать кило всего, разок поднять нет проблем. Дорогая моя при этом хихикает, строит глазки, трясёт сиськами, и забирает у него гирю двумя пальчиками, показывая, что это, мол, ей как плюнуть. В это время Борны роняют сумочку. Раздаёт удар, аж весь цирк вздрагивает — не знаю, как это сделано, не я реквизит монтирую, может, просто акустический эффект. Тогда те зрители, кто на манеж вышел, пытаются её поднять — но даже от земли оторвать не могут. Это уже чисто фокус, в сумке железный брусок, под ковром электромагнит мощный, ручки усилены стальным тросом, чтобы не оторвали. Её краном не враз сдёрнешь, руками вообще без шансов. А вот когда все убедились, что тяжести действительно тяжёлые и подвоха нет, Сегонда рвёт на себе одежду и показывается как есть — карбон, хром, позолота, сталь и сиськи. Ну, то есть сиськи-то и прочее купальником прикрыты, это ж цирк, а не стрип-шоу, но всё равно номер — бомба, зал расшибает в брызги. Кстати, это она его и придумала, дорогая моя, а потом Борнов дрессировала, чтобы они хоть как-то играли, а не только железом размахивали. Она у меня супер! Давайте за неё!

Выпили ещё по чуть-чуть, закусили.

— А ещё она танцует, — добавил Троник, — в «салонных» постановках. Но редко.

— А тебя не напрягает, — осторожно спросил Македонец, — что она вот этим всем… — он приставил сложенный чашечками ладони к груди, — на публику работает?

— Знаешь, где я с ней встретился?

— Нет, откуда.

— В борделе. Она там танцевала за стеклом, да так, что у меня пуговицы с ширинки посыпались! Увидел — и пропал. Как только раздобыл местных денег, они там электронные, сразу бегом побежал: «Эту мне, которая в витрине, подайте немедленно!» Меня ещё переспросили: «Вы уверены? Она у нас, типа, декоративная. Внешние мап-сеты не в моде, наделали красоты задорого, а спроса нет…» Я в ответ молча деньги пихаю — что б они в красоте понимали вообще! А уж когда мы с ней в койке оказались — то тут я понял, что ничего другого мне в жизни не надо. Что она может — вы не поверите, да я и не расскажу, чтобы вам пуговицы на ширинке пришивать обратно не пришлось. У неё же не только снаружи всё модифицировано, и тем, кто её имплосет разработал, я бы памятник поставил! Это,