Сказки дальней дороги - Павел Сергеевич Иевлев

стены-пулеуловителя и начинает жонглировать цветными мячиками. Две дочери встают рядом с плетёными корзинками. Сын завязывает Македонцу глаза, подаёт револьвер. Шесть выстрелов, шесть мячей в тряпочки. Девчонки всё время подкидывают новые мячики, Марина подхватывает их, добавляя к тем, что уже летят по кругу, сын подаёт второй револьвер. Ещё шесть выстрелов и шесть мячей в минус. Сёстры начинают жонглировать сами, теперь в воздухе три кольца летящих мячиков. Сын подаёт два револьвера разом, и Македонец подтверждает прозвище, ставшее именем, — стреляет с двух рук. Первый заход попеременно левый-правый, затем роняет опустевшие револьверы на ковёр (девчонки добирают последние мячи из корзинок), подхватывает из рук пацана два заряженных и разряжает дуплетами, ловко взводя удлинённые курки друг об друга. Дети, беременная женщина, дым, грохот — даже у Ингвара, знающего, что Македонец никогда не промахивается, сердце на секунду замирает, а публика просто в застыла в шоке. Когда грохот стихает и все раскланиваются, шатёр сотрясается от аплодисментов и криков восторга.

— Наш выход, Мудень.

— Гав.

— Да ты не бойся, подумаешь, аншлаг.

— Гав!

— После Макмаринов публика в откате, пластилиновая, так что никто от нас ничего и не ждёт.

— Гав!

— Слепим блин, значит слепим. Плох тот циркач, что ни разу блина не слепил.

— Гав!

— Да, я тоже немного нервничаю, представь себе. Это тебе не по радио трындеть. Всё, пора, сейчас объявят.

— Ингвар и его пёс! — заорал шпрехшталмейстер. — Реприза рифмокаприза! Встречайте!

— Скажете, что это бред,

Настоящий пёс-поэт?

Докажу я вам, что прав!

— Гав!

— Сочиняет он стихи.

Они вовсе не плохи́.

Скажет, миску облизав:

— Гав!

— Расскажите, что волнует.

Пёс немедля зарифмует,

точно в ваш вопрос попав!

— Гав!

— Вот, допустим, как тебя

зовут, милое дитя?

— Магда! — изумлённо пискнула девочка, к которой Ингвар обратился, запрыгнув на барьер. — Мама, папа, это тот дядька, который мне кикадов показывал! Я же говорила, это правда!

Голос её внезапно разнёсся на весь цирк звонким колокольчиком, публика засмеялась и зааплодировала, оживляясь. Ингвар сперва удивлялся, как это возможно, при том, что никаких направленных микрофонов под куполом нет, но потом принял как должное, вовсю используя в репризе.

— У тебя весёлый нрав!

— Гав!

— Магда, юная девица

в цирк приехала резвиться,

делом храбрость доказав!

— Гав!

— Ну а вы, её папаша,

что искали в цирке нашем?

— Меня дочка попросила… — недовольно начал усатый.

— Хорошо, что нашли силы! — перебил его Ингвар, не давая сломать размер. — Леность волею поправ.

— Гав!

— Ну а вы, милая дама,

девочки отважной мама,

строгая, как волкодав?

— Гав!

— Вовсе не такая строгая! — возмутилась женщина.

— Извините ради бога, я,

наверно был неправ!

— Гав!

Посидев за кассой и понаблюдав за публикой на площадке, Ингвар легко подстроился под местную манеру речи — немного старомодную и чуть-чуть пафосную. Его реприза, конечно, салонно-клубная, рассчитаная на небольшой отзывчивый зал. На «большой публике» могла бы и «не прокачать» зрителя, но сегодня, видимо, выдался удачный день. Обращаясь к сидящим в партере и подрифмовывая на ходу всякую чушь к их репликам, ему удалось навязать свой ритм, увлечь им аудиторию. Вот они уже притопывают и прихлопывают в такт, встречая смехом каждый рефрен «Гав!».

— Пришло время расставаться,

пёс устал, пора прощаться.

Убегаем мы стремглав!

— Гав!

Хлопали им вслед почти так же активно, как «громоблистательным Макмаринам», пришлось два раза выходить на анкор.

* * *

— Понравилось, Мудень?

— Гав! Гав!

— Да, я тоже удивился, как хорошо нас приняли. Думал, будем биться башкой в пластилин. Скуфь, можно мне кофе, а Мудню сосиску?

— Вообще-то сосиски для публики, — укоризненно сказало Скуфь, — но так и быть, в порядке исключения. Держи, — оно перегнулось через стойку и кинуло сосиску собаке.

Пёс ловко поймал её пастью и заглотил.

— Спасибо, Скуфь!

— Не за что. Хорошо откатали, всухую. Для разговорного вообще супер, тем более на откате.

— Ты смотрело, что ли?

— Да, у нас же номер вслед за вами, меня здесь подменяли, только что вернулось.

— А, да, точно, я забыл. Прости, ваш не смотрел, надо было продышаться.

— Понимаю, — Скуфь подало Ингвару кружку кофе. — Первый раз на большой публике, кому угодно надо было бы продышаться. Такой поток! Накопители, небось, трещат!

— Чего трещит? Извини, я не понял…

— Забей. Неважно. А наш номер ты уже видел, мы ничего не меняли, он и при аншлаге прокатывается норм.

Трио кайлитов «Рыжий ветер» всегда имеет оглушительный успех, и отнюдь не только потому, что включает в семейный состав «бородатую женщину» Скуфь. У них даже номера как такового нет, они вытаскивают на импровизации и невообразимой силе харизмы. Достаточно троице выйти на манеж, там словно солнце зажигается. Публика расплывается в улыбках и эмоционально течёт, переходя от хохота к слезам и обратно, и выходит из этого трипа с ощущением совершеннейшего катарсиса, но не может вспомнить, что именно его вызвало. Ингвар, честно говоря, этого эффекта слегка опасается, поэтому, раз посмотрев, с тех пор реприз от рыжих избегает.

— Как ощущения? — к столику подошёл Македонец, уже переодевшийся и ничуть не похожий на артиста. Просто какой-то мужик, мрачный и бритый под ноль.

— Странные, — признался Ингвар.

— Ты отлично прокачал зал. Неужели тебя от этого не впёрло?

— Гав!

— Вон, даже пёс твой понимает.

— А мне, знаешь, как-то не по себе. Словно… Не знаю… Как будто что-то нехорошее сделал. Не запретное, не наказуемое, а именно неправильное…

— Не понимаю.

— Да я сам не понимаю. Меня с некоторых пор иногда накрывает… странным.

— Может, просто с непривычки перебор вышел, — пожал плечами Македонец. — Восторгом публики передознулся. Мне тоже поначалу не по себе было: какого чёрта их так колбасит, трюки-то простенькие, классика? Мы же с Маринкой не артисты, номер на ходу выдумывали и по ходу допиливали, большую часть вообще спёрли, я в молодости кино видел про американских цирковых стрелков, вспомнил как смог. При этом зрителя таращит, как будто мы невесть что вытворяем, как так? А потом понял, что дело не в нас, а в магии цирка.

— Магии?

— Не в смысле вуду какого или крибле-крабле-бумс, просто сам