В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

говорили, и убыл, как не было его. Но это было точно на следующий же день, назавтра. Никто не понял ничего, но стало как-то спокойней на душе. И солдаты успокоились постепенно. «Начальство знает, начальству видней».

— А подробней-то можно, Дмитрий? Что за «всадник без головы»?

— Хрен его знает, Сёма. Тогда, до Беды, я думал, солдатня себя накрутила и с ума сошла, такое, вроде бы, случается. Я помню, на собрании офицерском доктор Вяткин даже лекцию читал о коллективных психозах в закрытых коллективах.

— Вяткин?

— Ну да, он в Беженске потом ещё работал. Ты не знаешь, где он сейчас?

— Нет... И это тот самый Вяткин?

— Значит, так точно, тот самый. Ты очень въедливый, товарищ писатель, хуже меня. Могу я продолжать?

— Это моя работа — переспрашивать.

— Да не вопрос. Бесит просто. Тогда я думал, что да, массовый психоз. Все думали. Удвоить дозу брома в компот, и все дела. А теперь я думаю, конечно, что это какие-то первые звоночки от Матушки были. Ну что-то вроде прототипов наших реальных зонбѐй. Так что, *** его знает, когда и почему это всё началось на самом деле... Что ж ты так карандаш жрёшь, смотреть же страшно, Семён!

— Это какой же был год?

— Это ноябрь восемьдесят седьмого года. Самое начало, до праздника дело было. Мерзкая погода стояла, безумный гололёд, вся степь — как стекло, дождь и мороз одновременно. Всем запомнилось. Сутки дороги чистили. Народу поломалось ужас, жена начальника Дома офицеров позвоночник сломала прямо у своего подъезда.

А Язов на вертолёте прилетал, болезный. Песок перед ним, как розы перед Эдди Мерфи, сыпал один майор.

— Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой?

— Значит, так точно. Рановато пока для двухтысяча-то восемьдесят седьмого.

— За три года до Зарницы?

(Негуляев кивает, внимательно глядя мне в глаза. Курит он беспрерывно. У него, как я замечаю, небольшой, но беспрерывный тремор отёкших пальцев. На кухне его квартиры, где мы беседуем, чисто, в горшках растут кактусы, над столиком висит плакат с актёром Лундгреном, на которого раньше по общему мнению, и я его подтверждаю, Негуляев был очень похож внешне, и сложением тоже. Мы пьём чай. Я не вижу ни одной бутылки. Лицо у него сероватое, нездоровое. Не постаревшее, а болезнь.)

— А газовый метеорит?

— А кто у нас тут в Беженске верит в газовый метеорит?

— Ну, я многих знаю.

— Ну, мне тебя, вроде, серьёзные люди рекомендовали. Пишешь, мол, настоящую книгу о Беде-Матушке, для будущих поколений. [Давили на тебя, ты, вроде, не давишься. С радиостанцией какое ты дело два раза провернул, всё общество аплодирует.] Так и разговаривать давай серьёзно. Никто никогда из бедован в эту хрень не верил. Как это у Братьев? «Ежу понятно». Инопланетяне это, Посещение это. И не выкай ты, не на допросе. Сбиваешь меня. Ты не засланный ли магацитлик к нам вообще?

— Нет. Хорошо. Но я хочу уяснить, Дмитрий. То есть, вы, ещё в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, в ноябре-месяце, — видели... [недалеко от Эпицентра-2, как я соображаю!

— Да, недалеко, кстати. Не выкай.

— Уже тогда видели] настоящего зонби?

— Значит, никак нет. Своими глазами я не видел. В событиях не участвовал, был выходной, а я в наряде не был. Сидели у кореша, капитана Маладзе с «Четвёрки» на квартире его и самогонку гнали — из змеевика по стакана̀м. Но по рассказам, по общему психологическому состоянию людей, по серьёзности последствий — ничего другого представить нельзя. Было, было там что-то... Стрельба была реальная, во-первых, и трупы же были. Я же не из-за гололёда запомнил. Приятель мой, помдежем заступил, умер тогда от разрыва сердца. Это факт конкретный. И один солдат убился, убегал он от чего-то и с высоты упал, и ещё один, то ли чеченец, то ли ингуш, — тот с ума сошёл. И всё это в течение часа, как потом высчитали. А когда всё уже кончилось, была весьма серьёзная ротация солдатни, вплоть до обмена с ВМФ, пригнали целую роту бывших мореманов на замену, в сапоги переобули, а наших угнали... И что в часть специально завезли спиртное, выдавали солдатам вино недели две на обедах по сто грамм — факт. С этим вином там такое было, что ты! Под охраной доставляли, зам командира лично на раздаче следил! А нам, немцам, талоны на водку в военторге отоваривали специальные. Это было дело, я тебе скажу.

— Немцам?

— Ай, да жаргон. Солдатня офицеров так на полигоне называла. Немцы.

— Почему?

— Потому что фашисты. Ты слушать будешь или нет?

— Я, Дмитрий, совсем уже ничего не улавливаю. Прости, что перебил. Один умер, второй убился, пригнали моряков...

— Я стараюсь как бы связать всё сейчас в голове, как бы рассказ выстраиваю для тебя. С чего начать, чтобы ты ничего не додумывал. Тут ведь не доклад о проделанной работе, тут то, что я лично знаю, нужно с тем, что мне рассказывали, скрестить, да ещё и додумать...

— То есть вы раньше никому ничего этого не рассказывали? Про живого мертвеца?

— С нас со всех... Подчёркиваю: со всех служивших в тот момент в нашей части специальные люди взяли подписку о неразглашении. И с солдат, и с офицеров, и с командира. Причём такую подписку, какую мы никогда до тех пор не видали. Как во время военного времени. Пожизненную. А мы, ракетчики, поверь, товарищ писатель, подписок повидали разных.

— А уже потом, после Беды, не рассказывали? Почему?

— Ты который тут год, Семён? А людей знаешь плохо. Нет тут трепачей. Они все умерли, в первый же год.

[— Понимаю. Итак?]

— Значит, итак. Был гололёд. Как стекло. Осень вообще тёплая была, очень, снега ещё даже не выпадало. В пятницу наряд заступил, и помдежем10 пошёл мой приятель Илюха Паланкин, старший лейтенант. До капитана ему может быть месяц оставался по выслуге. Ему, кстати, и присвоили капитана посмертно, начпо постарался. Полковник Смертин, золотой мужик абсолютно был.

— Прости, Дмитрий, ради бога. Сразу спрошу, пока в голову пришло. Как старожила, настоящего. Вот это, то, что ты мне сейчас расскажешь, про «всадника без головы», — это единственное, что ты мог бы интерпретировать, как некий, как ты говоришь, «звоночек» от будущей Зоны?

— [Хм. А ты въедливый.] Значит, не знаю, не задумывался. Такого, то есть подобного — ничего навскидку.