В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

а как последнее препятствие. Плащ мешал бешено. Сверкал трассерами дождь на фоне зимнего пространства в освещённых проёмах бойниц и двери. Внизу, под вышкой было тихо. Не тихо было, короче, дождь шумел, но шайтана не было слышно. И Заур подумал.

Не подумал, короче, а понадеялся, что пока ничего ещё, может быть, не потеряно. Что минул его шайтан, не обратил на муху внимания, или лучше так, понял праведность Заура и пошёл себе, куда ему, шайтану, надо, не стал связываться. А значит. Никто не видел позора? Никто. И не надо никому знать про него. Хотя бы пока, короче. А явится шайтан снова, будет аргумент: ц, не выдал я тебя, о нечистый, прошлый раз, не помешал, ну и, короче, давай поговорим как мужчины, о деле.

Зазвякала одинокая подковка на прутьях стальной лестницы. Шайтан поднимался на вышку.

У Заура Аткалаева лопнул сосуд в глазу, и он навсегда забыл родной язык.

— Слушай, эй, короче, давай договоримся, а! — заскулил он, бешено дёргая на себя спусковой крючок. — Эй, слушай, короче, куда ты идёшь — я первым иду, всех убиваю, кто увидим, нормально дойдём, слушай, а-а?

Над растянутым коленями подолом плаща и над стволом автомата появились голые бескровные плечи и влажный зрачок позвонка в полутьме раны. Стоящего на ступеньках шайтана можно было легко пнуть каблуком, можно было ткнуть компенсатором, но шевелиться было нельзя, ни в коем случае, ни за что. Шайтан поднял свою голову, отвёл её щекой ствол автомата в сторону и приблизил её к лицу Заура. Теперь Заур не хотел видеть лица шайтана, но теперь ему пришлось. В темноте под крышей кабины мёртвая голова была неузнаваема, Заур понял лишь, что глаз у неё нет, под опухлыми приспущенными веками — дыры. Вроде бы были ещё усики. Ничем могильным или гнилым не пахло. В общем, всё было не так уж противно, можно выдержать, и предложение помочь добровольно и самому Зауру нравилось, на месте шайтана он бы согласился.

— Слушай, давай вместе пойдём, а, — сказал он ещё раз.

Голова была очень круглой. Шайтан держал её снизу, запустив пальцы в мясо, внутрь шеи.

— С-с-с-сёма-а-а-а... — сказало Что-то. Откуда-то рядом. Не головой сказало. Не вывернутыми губами головы. Зубы там гнило блестели, но голос не оттуда шёл, короче.

— Э, не скажи так страшно, пойдём лучше, убьём всех, потом иди, — сказал Заур.

— С-с-с-сёма-а-а...

— Слушай, давай, это, короче, какой Сёма, я Заур, брат!

— З-зёма-а... Х-х-ханверт, тетрадка ес-с-сть? Пис-с-смо... — явственно проговорило Что-то вроде бы прямо в ухо и сзади, чуть ли не под капюшоном Заура помещаясь.

Заур молчал.

— Зёма, тетрадку, конверт, ручку дай, письмо написать надо.

Грянул скрежещущий школьный звонок телефона на стенке кабины. По этому звонку оборвался дождь, резко усилился мороз, а Заур потерял сознание и закричал. Сознание он потерял навсегда. Больше он ничего никогда не помнил, больше ничего и не видел, но это нельзя назвать зрением, памятью, воспоминанием, сном или бредом. Лицо головы шайтана. Оно, короче, просто стояло перед ним, целиком, как в зеркало смотришь сблизи. А чтобы оно не укусило, надо было на него кричать. И Заур отныне лишь кричал: «Шайтан, шайтан, шайтан!» Это отлично работало, а когда надо было попить или покушать, когда вставляли в рот кружку или ложку то шайтан ждал, не нападал. Нормально так.

Крича, Заур не запоминал, как шайтан, отчаявшись добиться от Заура толку, ушёл куда-то, как, крича, справился Заур с автоматом и выключил предохранитель, как звонил и звонил телефон, отвлекая Заура от крика, и как Заур убил этот телефон, ловко переведя на одиночный огонь, как страшно орал, отвлекая Заура, издали разводящий, обещая то дизель, то расстрел на месте, то отпуск, как Заур, крича на шайтана, стрелял в разводящего одиночными, разумно, прицельно, экономя патроны, и когда-то потом, когда уже было тепло и сытно, он, наконец, добился, что лицо мертвеца начало улыбаться и перестало давить, и теперь можно было кричать не зло, короче, и не от ужаса, а ласково, по-братски кричать... «Шайтан, шайтанчик!»

Ни в кого спятивший на посту рядовой Аткалаев не попал. Сначала разводящему, вызванного перетрусившим Симаевым, просто повезло, Аткалаев первым выстрелом промазал, а от дальнейшего огня было где укрыться: повредить полукруглые пеналы изделий пули АКС не могли, за их штабелями и спрятались, и, когда у придурка кончился второй магазин, кончилось и это конкретное приключение в карауле.

Так поначалу решили трясущийся от шока начальник караула капитан Ломакин и дежурный по части майор Кошатин, прибежавший в одном кителе и расквасивший на гололёде по пути нос, и даже серьёзный человек подполковник Симаков, ответственный старший офицер, так поначалу подумал, прибежав следом и вникнув. Неприятное стандартное ЧП, солдат е****ся. Однако за стандартными общей суетой и общей боевой тревогой, никто поначалу (то есть до утра) не заметил остальных событий. Нет, не так, вру.

Одно (событие) заметили, точней, услышали его на самом деле сразу. Многие были разбужены не отдалённой (до ближайшей к складу вооружений массово обитаемой точки — казарме автороты и первой батареи — через безлюдное нефтехранилище, котельную, опечатанное здание ЦИКЛа — было почти шестьсот метров) стрельбой из «калашникова». На посту электриков (в торце здания штаба дивизиона), в казарме второй батареи и ЭТР хорошо были слышны три или четыре тупых щелчка ПМ, раздавшихся совсем близко, буквально как бы через стену, во дворах. От этих пистолетных выстрелов в упомянутых скоплениях людей многие проснулись, но спросонья про них никто сразу не подумал, потому что начал свой бой Аткалаев, а буханье «калаша» даже и не очередью повнушительней плевков «пээма», ну и по ходу дел, строясь, осматриваясь и матерясь, забыли про них вовсе. И вспомнили только утром, около половины седьмого, когда в кустах на центральной аллее части (ведущей от клуба к офицерской столовой) бригада выгнанных из ЭТР на холодок делом заниматься кольщиков льда наткнулась на труп помощника дежурного по части старшего лейтенанта Паланкина15.

Во время тревоги мимо него наверняка пробежало туда и сюда достаточно народу, и в строю и вразнобой. Но что-то такое случилось с Паланкиным, что он в кого-то выстрелил трижды-четырежды, а потом лёг на мокрый молотый керамзит дорожки и рядом с фонарным столбом заполз под куст, так, что только каблуки его сапог были на свету фонаря. Заполз, спрятался и умер в укрытии, вкопав лицо в ледяные опилки на клумбе, подвернув под себя руку с