В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

— Не работает, — сказал он. — Выключен. Что тут происходит, товарищ капитан?

— Дверь была настёжь, — потворил Новожилов, по-прежнему из-за порога, с улицы. — Не могу знать.

Караульные тёрлись за его спиной, выглядывали. Новожилов подумал почему-то, что лучше было бы солдат прогнать. Но ничего не сказал об этом.

— А люк так и был закрыт? — спросил Симаков, указывая на очень хорошо знакомый ему квадратный люк в забитом бурым кафелем полу. Новожилову люк был тоже великолепно знаком, правда, по другим причинам, строго профессиональным. Он был классный специалист, и заглублённую насосную станцию не рассматривал исключительно в виде тайника для запрещённых предметов иили шпионского оборудования.

— Так точно, — сказал Новожилов. — Я вообще не входил без свидетелей, товарищ подполковник.

Симаков глянул на него со странным выражением одобрения, насмешки и понимания одновременно.

— Верное решение, товарищ капитан. А ваш младший сержант был не в счёт, удивительно. Не свидетель.

— Яйца у них выросли, а мозги — нет, — сказал капитан спокойно. — Так что да, мой младший сержант не в счёт. Подозрение плохое у меня, Сергей Сергеевич. Видите — сапоги. Куда он пошёл, как? В тапочках, что ли?

Симаков кивнул, как в кино фашисты приветствуют, резким наклонением головы.

— И даже не в тапочках. Вон один тапочек валяется. Вы проходите, товарищ капитан. Будем открывать. Караульные, на месте!

— Есть, есть, — вразнобой ответили тихие и послушные караульные — старослужащие.

Новожилов вошёл, покосился на ходу налево: действительно, под вешалкой с висящими на крючке бушлатом и ремнём Котоварова, валялся чёрный шлёпанец с номером. Новожилов покачал головой. Симаков уже возился над люком, цепляя рукой в перчатке блестящее кольцо. Свет в насосной включался рубильником на стене, каковой рубильник сейчас закрывали сапоги Котоварова. Оба сапога. Оба. Новожилов снял их с кирпичного бордюрчика, поставил аккуратно в сторонку, и включил рубильник, а Симаков в этот момент рванул за кольцо, и крышка люка грянулась об стену.

— Трах-тарарах-тарарахище в пень, душу, гриву и грёбанную карусель! — сказал Симаков. Потом отступил и выпрямился, давая место капитану. Снял шапку, вытер перчаткой лоб. — Вот ваш дежурный. Полюбуйтесь, товарищ капитан!

В восьми метрах внизу, в свете двухсотваттной лампочки, прямо под лестницей, в позе, допускающей лишь одно толкование, лежал изломанной куклой Котоваров. В одном тапочке, в шапке, положенном по сроку службы свитерке со споротым воротом, в лопнувших на заду по шву бриджах. Спиной и лицом вверх. Сразу представилось как он нырнул в люк вниз головой. Восемь метров. Нырнул — и не вынырнул. Руки Котоваров держал как бы «по швам», но в правой руке сжимал почему-то тетрадку. Обычную тетрадку за две копейки с розовой обложкой.

Не на что тут было любоваться. Тут надо было садиться и матери письмо писать. Опять. Большинство не пишут, но Новожилов всегда писал. «Ваш сын был отличным специалистом и отличным товарищем. Товарищи его уважали».

— Надо вызывать следователей и военного прокурора, — сказал Новожилов и, кряхтя, разогнул спину. Ему не в новинку было терять солдат, но одновременно со скандалом на втором посту гибель несчастного мальчишки была — перебор. И жаль парня безумно, он был толковый, он был молодой, но не он первый, не он последний.

И себя жаль.

Но вот в чём дело: теперь, когда всё вроде бы разъяснилось, предчувствие беды не исчезло, но усилилось. Беда ещё не вся случилась. Капитана жгуще беспокоили следы на пороге, он только о них и думал. Тут был ещё кто-то. Если бы Котоваров лежал в одном сапоге — было бы объяснение. Так почему-то казалось. Жалко мальчишку, но беспокоиться надо о живых. Именно так капитан и подумал — «надо о живых беспокоиться».

— Следователей, прокурора! Как их, ******* в рот, вызвать? — сказал Симаков сквозь зубы. — Гололёд такой! Командир-то приехать не может, звонил я ему, там сводка по погоде такая... Приказ по полигону о погодных условиях, в общем. Только к обеду обещают дорогу разбить техникой. Вертолёт, что ли, гнать? Зачем, товарищ капитан? Тоже мне, событие. Солдат в яму упал, шею свернул. Ну, получите взыскание. Там у нас стрельба на складе вооружений, а вы...

— Надо хотя бы всё сфотографировать, как оно есть сейчас, — сказал Новожилов серьёзно. Симаков уставился на него, задрав реденькие брови свои.

— Да зачем, Владимир Михайлович? — спросил он тихо. — Несчастный случай. И погоны сохраните, начальник тыла давно сказал, что больше вас мучить на позволит, и уволитесь майором. Я буду «за».

— Предчувствие у меня херовое, — сказал старый капитан. — Он не просто упал в яму. Он в ней спасался, товарищ подполковник. Убегал от кого-то. Кто-то тут ещё был. Кому он открыл дверь. От кого побежал, прятался.

— Что-то конкретное у вас? — спросил Симаков. Его лисьи глаза сверлили капитана, он был впечатлён. Новожилова он знал хорошо. Симаков всех знал хорошо (по фамилиям — всех солдат личного состава23 до единого), но Новожилова он знал особенно хорошо. Когда-то Новожилов был майором, и.о. начальника тыла, а Симаков был старшим лейтенантом — здесь же, на «девяносто первой». Новожилов был — невезучий офицер, и многия его неприятности, валившиеся на него чаще несправедливо (это признавали даже недоброжелатели или ублюдки), выработали у него безошибочное чутьё на них. Громоотвод знает, когда в него ударит молния. Если Новожилов говорил: «Ложись!» — стоило хотя бы пригнуться.

— Ничего конкретного, но считаю, что стрельба на втором посту уж очень совпадает по времени, Сергей Сергеич, — сказал Новожилов. — Есть здесь взаимосвязь, считаю. Давайте-ка мы нашего Верного Руку дёрнем сюда из санчасти с фотопричиндалами. Вашим распоряжением. Лишне ну никак не будет.

— Детективами занимаетесь, товарищ капитан? Усложняете? У нас уже есть Ватсон.

— Просто надо разобраться, — сказал Новожилов твёрдо. — Если ничего не кончилось — надо всё фиксировать.

Симаков покусал губу.

— Ну, лишне точно не будет. Согласен. Где там ваш Симонян? Симонян!

— Я! — гаркнуло со двора.

— Ко мне! — приказал Симаков и захлопнул над покойником крышку.

Симонян встал перед ним, как лист перед травой, три последних шага — строевые, молодцевато, но недостаточно браво, в обычный день Симаков его погонял бы, конечно, туда-обратно, и не просто так, а