В аду нам не рады - Сергей Владимирович Жарковский

Потом ударил мороз и стушевал его с окружающим, покрыв тем же ледяным блеском.

(Когда, уже к вечеру следующего дня, лицо молодого человека очистили от опилок и грязи, его отказывались узнавать, гримаса на нём застыла чудовищная. Возникло даже подозрение, что в форме и с документами старшего лейтенанта кто-то другой — Паланкин был брюнет при жизни, а у трупа волосы были белыми. (Позже, пару недель спустя проницательный подполковник Фролкин, человек культурный и с широким кругозором заместитель начальника политотдела, сострил: «Был у нас свой маленький Чернобыль16, есть у нас теперь и свой маленький сэр Чарльз Баскервиль». Шутку эту никто не понял, кроме начальника политотдела полковника Смертина, Бати, который и влупил за неё остроумному Фролкину месяц казарменного положения. Наказав, впрочем, не столько Фролкина, сколько солдатский состав.))

Смерть Паланкина была событием печальным, трагическим, загадочным, но ни малейшего налёта потусторонности сама по себе на себе не несла. Однако раньше обнаружения Паланкина произошло вот что.

На час-полтора раньше17, на самом деле. С пяти с чем-то утра командир ЭТР капитан Новожилов, оставшийся в ещё четверг ответственным по роте и, соответственно, застрявший из-за гололёда на все выходные, вдохновляемый общим для всех ответственных офицеров и прапорщиков ощущением внезапного служебного пиз***а и аврала после стрельбы, проверял свои службы. Из канцелярии роты он прозвонил электриков, прозвонил водокачку, прозвонил комендантов всех пяти «демократических» казарм Южного городка, дозвонился даже до коменданта гостиницы «Восход», но в котельную дозвониться не сумел и, прихватив с собой «для связи» младшего сержанта Симоняна, разжалованного за глупость в «вечно припаханные» замкома первого взвода, отправился руководить на местах. В грохочущую котельную пришлось ломиться, и о боевой тревоге котельщики во главе с прапорщиком Камневым (хотя вся стрельба происходила максимально близко к котельной) узнали от Новожилова. Новожилов взъ***л котельщиков и построил, и приказал белить потолок, пока он лично не отменит это. Затем он дошёл до бани, открыл её своим ключом, обследовал на предмет несанкционированной душевой, а потом, срезав наискосок через пустырь и мусорку, по скрасившему бугры ледку докатился на подковках до кирпичной шляпной коробки СПСВ-2. Симонян отставал, но ни разу не упал, его кривые короткие ножки были словно предназначены для цепкого скольжения. Да и дождь давно перестал, мороз был такой, что и в воздухе похрустывало.

Трёхэтажная громада ЦИКЛа заслоняла это глухое местечко на самом краю части от фонарей на плацу. Было темно, но над входом горела лампочка в стеклянном колпаке, и Новожилов увидел, что дверь в помещение дежурного, к которому (помещению) официально прикипело название «кибитуха», открыта настежь.

Новожилов затормозил по льду, и далее начал двигаться осторожно, опасливо, жестами держа Симоняна в тылу. Открытая всем ветрам и офицерам дверь солдатской «нычки»18 сама по себе невозможна, а уж при такой погоде... Здесь тоже что-то случилось. Картошку жарят, как минимум.

Под потолком кибитухи горела скудная жёлтая лампочка. Её слёзок вкупе с сиянием лампы над входом было достаточно, чтобы с порога Новожилов разглядел, что дежурного, слесаря-наладчика рядового Котоварова в кибитухе нет, что на столе стоит таки противень с замёрзшей и почти нетронутой жареной картошкой, и раскрытый дембельский альбом тут же, и банка с замерзающим чаем вухлитровая, и баночки с ПВА, и акварельные причиндалы, и пачка фотографий, и десяток зубных щёток19 с разноцветной щетиной в стакане, а над выключенным калорифером, на покрывшемся инеем стенном выступе сушатся сапоги с навёрнутыми на голенища портянками.

Входить внутрь без свидетелей Новожилов сразу запретил себе. Всё здесь было неправильно, противно и уставу, и бытованию, — что-то здесь произошло, и наверняка беда.

Новожилов повернулся к Симоняну и вполголоса, но очень страшно, приказал ему бежать — и бежать б-е-г-о-м — в караулку, с требованием прибыть к СПСВ-2 лицу поответственней. В караулке, как точно знал Новожилов, заседали над связанным и воющим нечленораздельное про шайтана горским стрелком, судя и рядя что ж такое приключилось безутешный начкар, замначальника особого отдела подполковник Симаков, и лейтенант доктор Вяткин, зам начальника санчасти20. Вот самого Симакова Новожилов и рассчитывал заполучить. Начкару не положено покидать, а Ватсон есть Ватсон, кто его куда одного пошлёт.

Вдохновлённый, Симонян убежал, скользя и размахивая для равновесия руками. Новожилов остался охранять место предполагаемого происшествия. Снаружи. Старый, опытный, побитый, следующий летом на пенсию капитан так и подумал: «место предполагаемого происшествия» и «охранять снаружи».

Ещё не светало, чувствовался в пространстве лишь слабый намёк, что утро подступает. Постукивая сапогом о сапог на пороге кибитухи, Новожилов вдруг заметил следы, на которых он, собственно, и топтался. Мороз бил очень сильно, ночные лужи на вчерашнем гололёде схватились намертво, вымерзли до сухого. И вот на выстеленном вкопанным белым кирпичом «прихожем» язычке перед входом (тут всегда скапливалась во время дождя очень полезная лужа, её надо было вычерпывать), между клумбой и квадратной огородкой чахлого тополька замёрзли глубокие следы босой ноги и ноги в сапоге, расположенные носками ко входу так, будто следящий стоял перед дверью, как сейчас стоял и сам Новожилов. Кто-то босой на одну ногу наступил в замерзающую кашу перед входом и постучал. А когда дверь открыли, переступил вправо, на опилки клумбы, давая двери открыться, а потом один раз шагнул босой ногой вперёд, и вошёл в кибитуху.

По следам это было ясно видно, как днём газету зрячему.

Новожилов что-то пробормотал себе под нос. Что — осталось неизвестным. Наверняка ему было что сказать. Ничего хорошего. Он был не вооружён, у него не было даже фонарика.

Зато Симаков явился с охраной — двумя караульными отдыхающей смены. Подполковник, которому солдаты даже прозвище боялись дать21, именно прибежал. ЧП есть ЧП.

— Что тут у вас, Новожилов? — спросил Симаков. Он даже не запыхался. Он был худой, среднего роста, с глазами-точками на лисьем лице человек лет тридцати пяти. Он был очень серьёзный недобрый человек из особого отдела. Пожилой капитан, как и все в части, его опасался, без крайней нужды не поминал всуе, но сейчас было не до того.

— Я *** его знает, товарищ подполковник, — озабоченно и выверено начал Новожилов, — но моего дежурного на посту нет. И всё замёрзло, видите? Дверь была открыта. Настежь. И давно. Я не входил. Боюсь, у нас и тут ЧП.

Симаков впервые в истории человеческой цивилизации выматерился в голос на людях. (Был у него такой понт, стиль — не материться22.) Наступив на таинственные следы, он прошёл в