"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Служитель распахнул дверь и отступил. Извозчик с его помощью занялся багажом. Я поднялся на крыльцо. Подошвы оставили на досках светлые следы; пыль набилась в швы сапог и осыпалась при каждом шаге. Перед дверью я машинально поправил шейный платок, провёл ладонью по волосам и сразу понял, что без зеркала лишь перенёс беспорядок с одного места на другое.

Служитель вернулся за моей дорожной сумкой.

— Это я возьму сам, — сказал я.

Он на мгновение задержал взгляд на моей руке, но спорить не стал. Возможно, Алексей тоже носил личные бумаги самостоятельно. Возможно, Америка уже начала объяснять и эту странность.

— Михаил Андреевич здесь? — спросил я.

Служитель опустил глаза к багажу.

— Фёдор Иванович всё вам скажет.

Третьего уклончивого ответа оказалось достаточно, чтобы тревога перестала быть случайностью. Люди не сообщали мне о Михаиле, хотя именно ради него я приехал. Каждый направлял к Лапшину, как к единственному месту, где разрешено произнести всю фразу. Я не стал спрашивать снова.

Внутри было прохладнее. Передняя оказалась небольшой, с тёмным полом, вешалкой у стены и узкой скамьёй. Пахло воском, бумагой и одеждой, недавно принесённой с улицы. На вешалке уже висел чужой сюртук, рядом стояла трость. Значит, у Лапшина находился посетитель.

Из-за закрытой двери доносились два мужских голоса. Слов разобрать было нельзя. Один говорил спокойно, другой отвечал короткими фразами.

Служитель принял мои перчатки и указал на скамью.

— Фёдор Иванович просит обождать. Они заняты, но ненадолго.

Я сел, положив дорожную сумку рядом. Первая комната, где меня могли действительно знать, оказалась комнатой ожидания. За дверью снова заговорили. Слов я не разбирал и вскоре перестал пытаться. Подслушивание требовало хотя бы полезного результата, а мне доставались только интонации и растущая уверенность, что люди за дверью знают о происходящем больше человека, приехавшего из Америки.

Приходилось сидеть прямо. Узкая скамья не позволяла откинуться, а спина после дороги протестовала против любого положения с одинаковой настойчивостью. Я попробовал поставить дорожную сумку между ног, потом рядом, потом на колени. В каждом случае она либо мешала, либо выглядела так, будто я собирался бежать вместе с документами при первом неудобном вопросе. В конце концов я оставил её возле сапога и положил ладонь на ремень. Так поступок можно было принять за заботу о вещах, а не за готовность к отступлению.

Служитель вернулся из соседней комнаты, плотно прикрыл дверь и посмотрел на меня. Взгляд его остановился возле моей шеи.

— Шейный платок у вас сбился, Алексей Николаевич.

Перед крыльцом я уже поправлял его и добился только того, что узел переместился из одного неправильного положения в другое. Теперь ткань собралась под подбородком плотной складкой, а один конец стал заметно длиннее второго. Я поднял руку и передвинул узел.

— Так лучше?

Служитель приблизился на шаг, осмотрел результат и едва заметно качнул головой.

— Немного левее.

Я переместил узел левее.

— Теперь?

Он помолчал.

— Чуть назад.

Шейный платок оказался первым местным учреждением, в котором направление зависело от точки зрения служащего. Я повернул узел обратно и постарался не затянуть его сильнее. После кареты, пыли и смерти в другом столетии быть задушенным собственным костюмом представлялось финалом излишне бытовым.

Служитель посмотрел ещё раз.

— Теперь хорошо.

— Благодарю.

Он отступил к стене. Я провёл пальцами по ткани, проверяя, насколько слово «хорошо» совместимо с дыханием. Воздух проходил. Прекрасно. Первое впечатление от возвращённого американца могло быть неоднозначным, но не должно было включать посиневшее лицо.

Снаружи по улице проехала телега. Колёса загремели по камням, затем звук стал тише. Где-то неподалёку торговец протянул несколько слов, которые повторял, вероятно, весь день и потому уже не считал нужным произносить разборчиво. Дом Лапшина был отделён от города стенами, дверями и служителем, однако полной тишины здесь не существовало. Каждый уличный звук напоминал, что снаружи находились люди, знавшие правила этого дня. Я знал дату, своё новое имя и три объяснения своего странного поведения. Для первого визита набор выглядел скромно, но всё же был лучше, чем час назад.

Я посмотрел на закрытую дверь. За ней находился Фёдор Иванович Лапшин, который распорядился встретить меня на почтовом дворе, знал Михаила и, по всей вероятности, понимал, почему мне не отвечали на прямой вопрос о дяде. Он мог оказаться первым настоящим источником сведений. Но сначала ему требовалось закончить разговор с другим посетителем.

На вешалке висел добротный сюртук. Трость возле стены имела гладкую рукоять без заметных повреждений. Перчатки лежали на полке аккуратной парой. Владелец этих вещей приехал не с дороги и не собирался объяснять свой вид Америкой. Он был подготовлен к местному обществу лучше меня по всем доступным показателям, включая положение шейного платка. Я машинально коснулся узла ещё раз. Служитель заметил движение.

— Не сбился, — сказал он.

— Я уже не поправляю. Проверяю достигнутое.

Он ничего не ответил. В этом доме к странным формулировкам относились с полезной сдержанностью.

Ждать оказалось труднее, чем ехать. В карете имелись бумаги, вещи и необходимость удерживаться на сиденье. Здесь физическая задача исчезла. Оставалось сидеть, не знать и представлять человека за дверью, способного одной фразой разрушить подготовленную легенду. Если Лапшин давно знал Алексея, он заметит перемену голоса, жестов и манеры смотреть. Если видел редко, опасность уменьшалась. Выяснить это заранее было невозможно. Спросить служителя: «Часто ли ваш хозяин встречал меня прежде?» — означало сразу перейти к той части беседы, ради которой обычно приглашали врача.

Америка позволяла измениться. Пять лет — тоже. Молодой человек мог уехать одним и вернуться другим. Люди охотно верили в перемены, если между двумя версиями человека находились океан и достаточный срок. В прежней жизни я продавал ту же возможность без океана и за двадцать один день. Здесь продукт выглядел убедительнее. Главное было не стремиться