Новые опасные видения - Харлан Эллисон

То, что он видел ее появление на свет, еще не значило, что он должен за нее отвечать – но ребенка доверили все-таки ему, недвусмысленно. Тут же вернулось, укрепилось прошлое ощущение: он чувствовал свою ответственность.

– Я о тебе позабочусь, девочка, – проговорил он глупо. – Все будет хорошо. Я…

Лицемерие. Он мало что мог, кроме как отнести девочку в ясли. Он ничегошеньки не смыслил в уходе за детьми. И… он уже сомневался, что ему стоит что-то делать, даже если была бы возможность.

Хитч был готов с ходу огульно осудить весь этот мир, но, как ни странно, в свете последних событий усомнился. Разведение и доение людей потрясали до глубины души – но правда ли это зло? В предварительном отчете отмечалось, что на этой альтернативной Земле царило странное умиротворение: компьютерный анализ показывал, что здесь нет и уже какое-то время не было войн. Это была одна из многих загадок 772-й. Так не потому ли, что планетой, несмотря на варварский режим, правили сострадательные люди?

Что лучше: общество, мирно сплоченное истинным разделением труда – люди-люди и животные-люди, – или общество, где каждый рождается, чтобы эгоистично состязаться за человеческие привилегии и в конечном счете стать хуже зверя? Земле-Прайм все еще нешуточно грозило самоуничтожение; стоит ли насаждать такую систему всем альтернативным Землям?

У 772-й была положительная сторона. Крепкая экономика, при которой, скорее всего, никогда не будет гиперинфляции, демографического взрыва или классовой войны. Возможно ли, что разрушение семейной системы, прав и достоинства человека, системы равенства всех людей, – возможно ли, что все это и есть истинный ключ к вечному миру во всем мире?

Он еще не видел ни одной недовольной коровы.

Забрав младенца у матери и отдав в безличные ясли, не сделает ли он ребенку величайшую услугу в его жизни?

Хитч не знал.

Ясли застали его врасплох. Здесь было прохладно и тихо, больше похоже на лабораторию, чем на детскую комнату, как он ожидал увидеть. Вдоль стен стояли матовые капсулы. Проходя между ними, он слышал слабый шум, напоминавший детский плач в замкнутом пространстве, – девочка у него на руках услышала и шумно очнулась.

Вдруг Хитчу стало не по себе, но он поторопился отдать визжащий комочек матроне в старомодной одежде, стоящей у центрального стола.

– Это теленок Эсмеральды, – сказал он.

– Я тебя не узнаю, – женщина пронзила его взглядом. Воплощение строгой школьной учительницы. Он чуть не вздрогнул.

– Я новенький, устроился буквально этим утром. Босс сейчас с матерью. Он велел…

– Босс? Что еще за вздор?

Хитч растерянно осекся, потом сообразил, что ошибся со сленгом. Видимо, на 772-й это слово не появилось. – Хозяин, тот, кто…

– Хорошо, – прервала она. – Дай посмотреть.

Она забрала сверток, бесцеремонно положила на стол и развернула. Грубо потискала гениталии, не обращая никакого внимания на вопли. Теперь Хитч все-таки дрогнул.

– Самка. Хорошо. Без аномалий. От самцов никакой пользы.

– Никакой? Почему?

Она оторвала полоску чего-то вроде малярной ленты. Взяла младенца за крошечную ручку.

– Ты что, в коровнике не работал? Бык не дает молоко.

Это очевидно. Но и у хорошего быка найдется применение, как показал опыт Йоты. Хитч наблюдал, как тетка связывает миниатюрные пальчики вместе, словно в неподатливой варежке, и тут в голову пришла неприятная догадка. Кисти связывают в младенчестве, чтобы ребенок не мог нормально функционировать в дальнейшей жизни; некоторые важные мышцы атрофируются, нервы не развиваются. Кое-кто утверждал, что человек обязан своим интеллектом противопоставленному большому пальцу…

– В этой части я не участвовал, – пояснил он неубедительно. – Что делают с самцами?

– Приходится их убивать, конечно же, разве что холостим нескольких для ручного труда. – Она закончила перевязывать руки; теперь она занесла над маленьким личиком блестящий скальпель.

Хитч думал, она срежет ленту или образец волос. Он и не успел задуматься – еще переваривал услышанное. Убийство почти всех родившихся самцов – это…

Она надавила большим и указательным пальцами на щеки младенца, вынудив неловко раскрыть ротик. Лезвие нырнуло в рот и сунулось под язык раньше, чем Хитч успел опомниться. Детские крики вдруг стали страшными.

Оторопевший Хитч наблюдал, как на губах пузырится кровь.

– Что?..

– Мы же не хотим, чтобы они умели говорить, – сказала она. – Удивительно, как много меняет простой надрез. Теперь неси теленка в седьмую капсулу.

– Я не… – Он не успевал обрабатывать информацию. Так они резали языки, чтобы лишить детей речи? На его глазах безжалостно уничтожили очередной оплот разума.

А он со всеми благими намерениями доставил свою подопечную к этой навалившейся необъятности. Ему стало дурно.

Матрона нетерпеливо вздохнула.

– Точно, ты же новенький. Хорошо. Покажу, чтобы потом знал. Запоминай с первого раза. Я слишком занята, чтобы повторять.

«Слишком занята увечьями невинных детей?» – но вслух он ничего не сказал. Словно это его языка коснулся скальпель.

Она отнесла младенца к седьмой капсуле, не обращая внимания на падающие красные капли, и подняла крышку. Контейнер был наполовину заполнен жидкостью, на одной стенке висели ремни. Перехватив младенца, она продела в петли его ручки, ножки и голову, закрепила так, чтобы голова оставалась над поверхностью. Погружая младенца, она ненароком плеснула на Хитча жидкостью, и он обнаружил, что это какое-то разведенное прохладное масло.

Ребенок кричал и бился, испугавшись темноты – а может, ему натирали грубые ремни, – но только пускал красную пену и слабо плескал стянутыми ладошками. Ремни держали девочку надежно, делая совершенно беспомощной.

Матрона закрыла крышку и проследила, что прорези для дыхания свободны, и затем жалкие крики затихли.

Хитч онемело искал слова.

– Вы… зачем это? Это же…

– Важно контролировать окружение,– резко пояснила женщина.– Первые полгода – никаких лишних осязательных, слуховых или зрительных раздражителей. Потом они перерастают капсулы, и мы переводим их в темные камеры. Первые три года важнее всего; потом уже можно их упражнять, хотя мы обычно ждем еще год на всякий случай. И до шести лет не повышаем уровень белка; потом наращиваем уровень, потому что хотим, чтобы они росли.

– Я… Я не понимаю. – Но Хитч понимал, приходя в ужас. В мыслях вернулся нелепый, но слишком уж уместный образ улья, где пчелы-рабочие растут в тесных шестиугольных ячейках. Его не подвело чутье, когда он впервые увидел коров.

– Ты что, вообще ничего не знаешь? Белок – главная пища мозга. В основном мозг развивается в первые годы, поэтому и надо контролировать диету. Слишком мало белка – и они не смогут следовать простейшим командам; слишком много – и они поумнеют. Мы выращиваем хороших коров; у нас превосходный контроль качества.

Хитч окинул взглядом ряды инкубаторов: контроль качества. Что тут скажешь? Он знал, что дефицит питания в младенчестве и детстве может навсегда подкосить развитие мозга, организма и эмоций. Члены человеческого общества, как и пчелы