Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Я был из тех, кто считал, что в его интеллектуальной мошонке всего два желейных боба, но в конце концов узнал, что есть все-таки порох в пороховнице. Поэтому я восхищался зарядом первых «Опас. Вид.» и напрашивался во вторые.

Почему?

Наша область спекулятивной литературы – как и наша нация, как и наш мир, – порой расслабляется, почивая на лаврах. Не всегда во главу угла ставятся оригинальность и честность, не всегда ценятся, даже когда это крайне необходимо. В такое время может не быть безболезненного способа оплодотворить медиум; приходится звать быка – редактора, бешеный томик, разгневанных авторов вроде тех, кого вы читаете здесь. Возможно, ничего не выйдет – но мы должны, должны попытаться. Ведь наше самое светлое будущее ждет за горизонтом горизонтов – особенно литературным и нравственным.

«В коровнике», конечно, рассчитан на шок. Его можно было бы написать без, простите за выражение, вульгарных подробностей. Но настоящий шок должно вызывать не описание тех актов, которые практикует всякий нормальный человек. Его должно вызвать следующее: этот рассказ – истинное отображение ситуации, которая повсеместно существует в Америке и всем мире – и существует уже тысячелетиями. Изменилась лишь одна деталь: в коровнике место одного млекопитающего занимает другое.

Должна ли человеческая мораль ограничиваться людьми? Неужели невозможно признать неотъемлемые права не-людей? Ведь если мы не можем проявить больше уважения к коровам, курам, свиньям, любому животному, или цвету кожи, или философии, – если мы не можем проявить больше уважения, чем проявляем сейчас, то мы проложили очевидные границы своей морали.

Предисловие «Безмолвный вечер»

Вчера, когда я выступал перед полными надежд писателями в творческой мастерской Колорадского университета, меня попросили объяснить, почему современная литература (представленная школой Апдайка/Чивера и публикуемая в The New Yorker) очень часто непонятна, бессмысленна и бессюжетна… а я задрал нос и ответил, что это лишь продолжение мифа, будто те, кто говорит мало, кто говорит редко, кто говорит – вслух или в литературе – загадочно, те обязательно говорят ГЛУБОКО и МНОГОЗНАЧИТЕЛЬНО.

Лишь ваше христианское милосердие, читатели, простит частый шовинизм и склонность к упрощенным ответам у вашего редактора. Это наверняка итог идеального приучения к горшку в Глубинке.

Ведь если моя теория правдива, что тогда делать с миз Ли Хоффман – писательницей невероятной глубины и поразительной силы, которая при этом скупится на слова?

Если эта теория правдива, что тогда делать с Quandry – самым саркастически остроумным фэнзином, что когда-либо ложился в наши почтовые ящики, задуманным, руководимым и питаемым юмором Ли Хоффман?

Если эта теория доказуема, нам никак не объяснить те легенды, что часами рассказывают у ночного костра о Ли Хоффман.

Здесь явно либо ошибается ваш редактор, либо это Ли Хоффман – homo superior[118].

Возможно находиться в обществе Ли – в устричном баре или коктейльном салоне, – и она будет молчать минут сорок, вольготно расслабившись, так сказать, и позволяя монополизировать сцену самым говорливым эгоманьякам. Затем на сорок первой минуте тридцать шестой секунде она вставит в беседу фразочку в стиле Дороти Паркер – и все падают. Тут и понимаешь, что это Ли Хоффман скрепляла компанию три часа кряду, что здесь все состязались только за ее улыбку, смешок, мудрый кивок. Это она – клей, на котором держится Вселенная.

Я уже знаю Ли так долго, что, кажется, и не помню времени, когда не знал. Все началось с отеля «Битлис Он-Зе-Лейк», Бельфонтен, штат Огайо, где-то в самом начале пятидесятых. Выходит, мы с Ли знаем друг друга двадцать лет. Каждые пять лет она тактично напоминает, что пришел срок очередной части для моего сериала «!ацйибу» (!nissassa) в ее журнале Science Fiction Five-Yearly. О боже мой, как я восхищаюсь Ли Хоффман.

Вот что она написала книжной длины: почти ничего имеющего отношения к НФ, несмотря на всю длину и глубину времени, которое Ли влюблена в этот жанр. Все начинается со значительного корпуса работ в жанре вестерна. И она в этом хороша. Так чертовски хороша, что получила награду Писателей вестернов Америки «Спер» за роман «Лошади Вальдеса» в 1967-м. И если думаете, что хорошие вестерны писали только Стив Фрэйзи, Дороти Джонсон, Джек Шефер, Э. Б. Гатри и Элмер Келтон, то вы пропустили: «Легенда о Блэкджеке Сэме» (The Legend of Blackjack Sam) и «Перестрелка в Ларами» (Gun-fight at Laramie, Ace, 1966), «Рожден, чтобы убивать» (Bred to Kill, Ballantine, 1967), «Клеймо Ярборо» (The Yarborough Brand, Avon, 1968), «Золото мертвеца» (Dead Man’s Gold, Ace, 1968), «К западу от Шейенна» (West of Cheyenne, Doubleday, 1969), «Дикие всадники» (Wild Riders, Signet, 1969), «Возвращение в Брокен-Кроссинг» (Return to Broken Crossing, Ace, 1969) и «Безумец» (Loco, Dell, 1971). Но если вы читаете только фантастику, вам понравятся «Пещеры карста» (The Caves of Karst, Ballantine, 1969) и половина книги из серии Belmont Double «Телекинез» (Telepower, 1967). Вам не понравится вторая половина той книги, несмотря на то (а может, как раз-таки потому), что это короткий роман от вашего редактора.

Интересно отметить – в качестве глупого примечания, – что для героя «Телекинеза», короткого романа в нашей общей книге, Ли выбрала имя Белдон; а это как раз мое поддельное имя из давних времен, когда я состоял в детской банде. Что я там немного выше говорил о карассе?

Но хватит фактов. Вот Хоффман, говорит сама за себя:

«Я родилась в Чикаго, штат Иллинойс, в районе, где погиб Диллинджер. Почти всю дошкольную жизнь провела в местных музеях, которые обожала моя мама. Я так и не переросла свое увлечение всем древним, устаревшим и разрушенным.

Мы переехали в Лейк-Уорт, штат Флорида, как раз вовремя для того, чтобы я начала учебу на полсеместра позже остальных ребят. Во Флориде я слонялась по пляжам, играла под американскими соснами и открывала для себя комиксы, которые и стали хорошим стимулом научиться читать.

Потом мы переехали в Саванну, штат Джорджия, где я продолжила учебу в школе, а потом поступила в колледж. В восемнадцать я отучилась два года в младшем колледже в нашем городе. До той поры у меня было много мыслей о том, чем я хочу заниматься в жизни: разведение лошадей на ранчо, радиоинженерия, театр и тому подобное. Выпустившись из колледжа, я не имела ни малейшего понятия, чем хочу заниматься.

Я перепробовала разные и порой любопытные профессии, что кажется традицией для тех, кому суждено стать писателем: работала кукловодом, театральным работником, зазывалой барышника в Канзасе, по мелочи чинила радио, подавала бумагу в станок Гордона, принимала жалобы в салоне импортера иномарок, работала в печати (замечали, как часто писатели работают в печати? Видимо, это как-то связано с путаницей причины и следствия), читала самотек для первого фантастического