Новые опасные видения - Харлан Эллисон

его карикатурах. Я предложил назвать это «словидом». Гаану словечко понравилось – и ниже следует то, что он прислал. Думаю, вы согласитесь, что его первый словид бесподобно дополняет гниющий корпус безумного творчества Гаана Уилсона. Более того: он обещает еще больше словидов, в свое время, в других местах. Всем нам надлежит побаловать свой мазохизм и потребовать, чтобы он сдержал обещание.

Ну а пока – вот вам , а вот сам Уилсон говорит за себя. Гаан? Ты там? А, вот ты где; ну, ты бы спустился к нам для разнообразия – стряхни эту тошнотворно-зеленую фиговину и расскажи о себе людям.

«Я простой малый со Среднего Запада, родился в Эванстоне, штат Иллинойс. У меня было замечательное детство, когда я жил в кирпичной развалине с двором из бетонных блоков, где кишмя кишели дети. Хеллоуины в Эванстоне были брэдбериевского жанра – шуршание листьев на широких улицах, умилительно жуткий пожилой господин в большом старом особняке, которого можно помучить, замыливание чужих окон (только гадкие безобразники замазывали их воском) и все такое. Мы до упаду играли в подвалах, за припаркованными машинами (у некоторых были шторки в заднем окне). Мы носили шортики – по крайней мере, мальчишки,– а девочки ходили с косичками. Потом явился организованный спорт, и жизнь постепенно превратилась в мерзкий ад, при мысли о котором у меня до сих пор волосы дыбом. С приближением старшей школы этот жуткий период моей жизни подошел к завершению, и там я узнал, что мир полон чудиков, скитальцев по подворотням, мечтателей, трусишек, подергивающихся калек – и что все это не так плохо, как нас убеждали, и что каждый может развлекаться по-своему. Это привело к моему фантастическому расцвету, который не закончился до сих пор. Я, видимо, с рождения хотел стать карикатуристом. Существует грубоватый, нарисованный вручную комикс-стрип (с боевыми роботами в духе космической оперы), где в облачках вместо слов каракули,– он показывает, к чему я склонялся еще до того, как научился писать. Летом я учился в паре коммерческих художественных школ и обнаружил, что искусство преподают поверхностно, что нельзя научить юмору, а потом отучился четыре года в Чикагском институте искусств – хороший курс, целиком состоявший из работы, рисования, живописи, графики, и все под руководством преподавателей разных склонностей. Потом недолгое пребывание в ВВС (потом оказалось, я все-таки негоден) и недолгое пребывание в Европе (в основном во Франции), а затем – атака на нью-йоркские рынки, которая окупилась – по большей части благодаря полосе везения, потому что меня считали правда странным и все обычные входы на лучшие рынки были безнадежно закрыты. Вышло так, что обычный редактор карикатур Collier’s ушел в Look, а временно исполняющий его обязанности художественный директор, не зная, какие карикатуры покупать, купил мои. Потом пришел новый директор и продолжил работать со мной, благослови его Боже. Когда исчез Collier’s, я бросил жребий с Хефом в Playboy – и ни разу не пожалел. Он великолепный редактор и исключительно справедлив со всеми, кто у него работает. И да, Особняк именно такой, как о нем говорят. Я пару лет странствовал по Европе (как по мне, Лондон – лучший город в мире), и мне там очень-очень понравилось. Теперь я женат на красивой, интеллигентной и талантливой женщине, которая пишет для крупных журналов под псевдонимом Нэнси Уинтерс. Я ее не заслуживаю, но пока мне это сходит с рук».

Гаан Уилсон

Когда Реджинальд Арчер увидел ее впервые, она была совершенна в своей простоте. Ни малейшего усложнения, внешнего или внутреннего. Даже ни самого крошечного, самого отдаленного, самого пустякового намека на прикрасы. А выглядела она так:

Клякса. Не больше и не меньше. Как видите: черная, как видите: кривая – неказистая, непритязательная клякса.

Она чернела на ослепительно-белой льняной скатерти Реджинальда Арчера, на его столе для завтраков, в трех дюймах с половиной от его рюмки для яиц. Реджинальд Арчер как раз разбивал скорлупу, когда увидел эту кляксу.

Он помедлил и нахмурился. Реджинальд Арчер был холостяком – все свои сорок три года, – и любил дома идеальный порядок. Такие вещи, как черные кляксы на столовых скатертях, его огорчали – пожалуй, даже чересчур. Он позвонил дворецкому Фолксу.

Войдя, сей достойный человек увидел омраченное выражение хозяина и приблизился с опаской. Прочистил горло, чуть склонился – точно отмеренный угол поклона, – и, проследив за худым, бледным, указующим перстом, тоже обнаружил кляксу.

– Что,– вопрошал Арчер,– здесь делает это?

Фолкс, после недолгого мрачного созерцания, признал, что понятия не имеет, как туда попала клякса, рассыпался в извинениях и обещал ее немедленное и безвозвратное устранение. Арчер поднялся, оставив яйцо нетронутым в рюмке, лишенный всякого аппетита, и вышел из столовой.

В привычках Арчера было каждое утро удаляться к себе в кабинет и заниматься там немногими накопившимися письмами или финансовыми делами. В этом, как и во всем остальном, он был точен вплоть до ритуальности: он любил выстраивать свои дни по надежным, предсказуемым графикам. Он сел за стол – изящное изделие из сияющего красного дерева, – и потянулся за письмами, аккуратно сложенными в стопку, как тут на краю зеленого бювара, накрывавшего всю рабочую поверхность стола, заметил:

Арчер спал с лица – я нисколько не шучу, – и вновь позвонил дворецкому. Возникла пауза – куда длиннее обычного, – после чего надежный Фолкс явился на зов хозяина. На лице дворецкого узнавалось замешательство.

– Клякса, сэр… – начал было Фолкс, но Арчер его перебил.

– К черту кляксу,– рявкнул он, показывая на оскорбление его очам на бюваре.– Что это?

Фолкс уставился на  в недоумении.

– Не знаю, сэр, – ответил он. – Никогда не видел ничего подобного.

– Как и я, – сказал Арчер. – И не желаю видеть впредь. Устранить.

Под ледяным взором Арчера Фолкс начал аккуратно изымать бювар, вытягивая из кожаных уголков. Только тогда Арчер впервые заметил довольно странное выражение лица пожилого слуги. Тут-то вспомнилась его незавершенная фраза.

– Так что ты хотел сказать? – спросил Арчер.

Дворецкий взглянул на него, помялся, потом ответил:

– Клякса, сэр,– сказал он.– Та, что на скатерти. Я вернулся, когда вы ушли, сэр, и – просто в голове не укладывается, сэр,– она пропала!

– Пропала? – переспросил Арчер.

– Пропала, – подтвердил Фолкс. Дворецкий опустил взгляд на бювар, который теперь держал перед собой, и вздрогнул.

– Как и эта!– воскликнул он и, развернув бювар, явил, что тот не осквернен и намеком на .

Осознав теперь, что происходит нечто из ряда вон выходящее, Арчер задумчиво уставился перед собой. Фолкс, наблюдая за ним, увидел, как его взгляд вдруг вновь сосредоточился на чем-то.

– Взгляни-ка, Фолкс, – тихо произнес Арчер. – Вон туда, на стену.

Удивляясь приказу хозяина, Фолкс подчинился. Тогда и пришло