Новые опасные видения - Харлан Эллисон

тяжелого кресла. И умрет. Он представил, как неподвижно лежит на полу, в тишине. Хиллари тоже будет сидеть тихо, а потом начнет хныкать. И плакать. Коснется ли она его лица? Задумается ли об этике убийства? Сможет ли простить себя – или его? Не захочет ли умереть и сама?

– Том?

– Да, малышка?

– Что-то случилось?

Он оцепенело покачал головой и перегнулся через шахматный стол, подхватив ее на руки. Уложив гибкое тело себе на колени, он почувствовал, как ее передняя лапка нежно легла ему на грудь, как она прижалась головкой к его плечу. Том сделал очень глубокий вдох и посмотрел в окно. Пасмурное небо горело, словно днем. Почему-то вот так – так, как проще, – было заодно и лучше. Переживая из-за своего смирения намного меньше, чем он ожидал, – учитывая довольно жуткое положение, – Том закрыл глаза, и Хиллари закрыла свои.

На рассвете они все еще сидели там, вдвоем на красном бархатном кресле. На самом деле это был первый раз, когда они спали вместе.

Послесловие

Мои самые точные воспоминания о катехизисе в начальной школе – это урок, что Бог сотворил человеческий род, чтобы существовал кто-то еще, кроме него самого: конкретный сосуд или получатель его любви. Это запало мне в память – тогда я приняла эту причину очень близко к сердцу.

Во время генетических манипуляций человек участвует в особенно упорядоченной созидательной деятельности. И мне пришло в голову, что в конце концов его мотив, возможно, совпадает с предполагаемым божественным. Домашние животные уже стали объектами человеческой любви и усилий, часто – в неоправданной мере. Мутированные разумные животные будут ими и подавно, чисто логически. В конце концов, зверюшек любить проще, чем людей.

Но «Создание из пробирки» – опасное видение, и написано оно не для того, чтобы порадовать любителей животных. История рассказана мягко, даже нежно, но все равно трагична, потому что Обыватели в ней – томы и мэри – не могут удовлетворить потребности друг друга. Это удается Хиллари, но только в антропоморфическом смысле. Она – только замена, копия того, кого Том мог бы искренне и счастливо полюбить и, что важнее, того, кто сам мог бы на эту любовь ответить взаимностью.

Еще это непрямое продолжение «Планировщиков» Кейт Вильгельм. Я высоко ценю и ее мастерский рассказ, и ее искреннюю любовь к людям.

Предисловие «И море как зеркала»

Раньше существовала огромная разница между «неизвестным» писателем и писателем-«графоманом». Ее никак не назовешь тонкой, но большинству непубликовавшихся бумагомарак почему-то трудно ее понять. А не понимать ее губительно. Это вынуждает людей, которые были бы совершенно счастливы на работе продавцов обуви, компьютерных программистов или зубных техников, тратить впустую жизнь на невоплощенные мечты, колотить по печатным машинкам и строчить в дневниках – и так никогда и не подобрать нужные слова. Те слова, что делают рассказ, или сценарий, или пьесу чем-то особенным. Чтобы кто-то хотел их купить и поставить на них свою редакторскую репутацию, и воздать наивысшую почесть – выписать за них чек. А это уже говорит: «Может быть, ты „неизвестен“, но ты не „графоман“. У тебя есть талант, и теперь твой талант создал что-то с особенными свойствами, и оно заводит читателя туда, где тот еще не бывал. Я это обожаю, я хочу это опубликовать и хочу с этим ассоциироваться; публикуя эту особенную вещь, я хочу, чтобы ее магия распространилась и на меня». Это комплимент, и заслужить его непросто. Раз за разом не заслуживая этого комплимента, тысячи графоманов каждый год шлют графоманские рассказы в журналы и антологии, шлют графоманские пьесы продюсерам, шлют графоманские телесценарии агентам и студиям… и умирают из-за отказов. Они не уловили различия между графоманом и неизвестным писателем. Они верят, что второй от рождения благороден, каким-то образом неразрывно связан с величием, не понимая, что если такая пуповина и существует – если она существует, а я ни на миг этого не допускаю,– но если она и существует, то они не понимают, что эту пуповину перерезает графомания. Быть неизвестным значит просто быть неизвестным. Быть графоманом – значит быть глухим к тону и ритму, быть дальтоником. Это так же далеко от комплиментов, как курица от орла. И курица, и орел – птицы, и все-таки одна вечно клюет грязь, а вторая воспаряет к горным вершинам. Они строчат свои мечты в дневниках, они колотят по ночам на печатных машинках – и умирают, когда их мечты отвергают, так и не осознавая: графоман обречен не подобрать слова никогда.

Грег Бенфорд долгое время был неизвестным. Но графоманом – никогда. Он не издавался, но был к этому готов. Он писал для фэн-журналов и посылал рукописи профессиональным изданиям, но долгое время не издавался – был неизвестным. Но не графоманом. Ему только требовались те самые комплименты, чтобы укрепить его, поддержать, донести его мечты до читателей.

В 1965-м в The Magazine of Fantasy & Science Fiction напечатали стихи Дорис Питкин Бак (ее опасное видение появится в третьем томе этой трилогии), где описаны компьютер Univac и единорог и намекается, что размножение первых положит конец вторым. Это такая интригующая идея, что редактор F&SF открыл конкурс для неиздававшихся писателей в поисках рассказов, где важную роль сыграют Univac и единорог.

Текстов прислали немало. (Я над своим тружусь уже семь лет и однажды закончу, уже совсем скоро.) Победил Грег Бенфорд. После чего уже не был не только графоманом, но и неизвестным.

С того времени Бенфорд продал много рассказов и статей, а также роман «Глубже тьмы» (Deeper than the Darkness, Ace, 1970). (Он вошел в финал и «Хьюго», и «Небьюлы» в категории «короткая повесть».) Бенфорд регулярно ведет колонку о науке в научной фантастике для Amazing Stories.

«И море как зеркала» – это хороший рассказ. Я его обожаю, и хочу опубликовать, и хочу с ним ассоциироваться; хочу, чтобы из-за публикации и на меня распространилась магия этой особенной вещи.

А теперь, после публикации, мне остается только представить вам мистера Грегори Бенфорда:

«Я родился в маленьком городке в южной Алабаме в 1941 году. Родители работали школьными учителями, но во время войны отца с нами не было, а в 1946-м он продолжил военную карьеру. Поэтому нас с моим братом-близнецом таскали по разным экзотичным и хаотичным частям света, в том числе в Японию, Германию, Джорджию, Техас, Оклахому. Как все это повлияло на мою психику, неизвестно, но, возможно, этого и хватило, чтобы столкнуть меня за край – в болото научной фантастики.

Наверное, в подростковом возрасте меня в научной фантастике больше интересовала наука; пожалуй, я один из тысяч, кого привлекли к науке и инженерии хайнлайновские ювеналии