Жук Джек Баррон. Солариане - Норман Ричард Спинрад

разумной жизни. И когда они достигнут этой цели, останется ли у самих дугов хоть какой-то смысл для дальнейшего существования? Возможно, Совет Мудрости просто выключит сам себя, а все дуги последуют за своим компьютером в вечное небытие?

И ничего больше не останется во всей Вселенной, только горящий газ и холодные-холодные глыбы, сотни триллионов кубических миль мертвой пустоты…

Палмер содрогнулся в ужасе. Он почувствовал, что подошел к самому краю, за которым начиналось безумие. Эти воды были слишком глубоки и непостижимы для одинокого человека…

И внезапно он понял, что какими бы ни были его чувства, его ненависть, он рано или поздно должен будет заключить временное перемирие с соларианами. Ни один человек не должен так умирать – лишенным общения с другими людьми.

Солариане были трусами, они были предателями, они были всем прочим, чему не найти подходящего названия, но они все же оставались людьми.

И какими бы ни были их грехи, какую бы ненависть ни испытывали они друг к другу, они могут оказаться последними людьми, которых он увидит в своей жизни.

В дверь постучали.

– Уходите! – резко сказал он.

Стук стал более настойчивым.

– Уходите и будьте прокляты!

Он знал, что позже ему придется сойтись с ними лицом к лицу, но сейчас ненависть оставалась единственным посильным для него чувством, и он хотел побыть наедине с тлеющими угольками своей ярости.

– Это я, – послышался голос Робин Морель.

«Конечно, кто еще? – мрачно подумал он. Та, которую он ненавидел больше всего, возможно, за исключением Линго, и, конечно, та, которую он вряд ли смог бы прогнать».

– Ну ладно, – проворчал он. – Заходи.

Робин ногой открыла дверь и недолго постояла в проеме с невыносимым для него видом понимания и сострадания. В каждой руке она держала по бокалу.

– Рауль смешал нам пару «Сверхновых», – сказала она, присаживаясь на койку рядом с ним. – Попробуй. Ты сразу же почувствуешь себя гораздо лучше.

В правой руке она держала небольшой бокал синей жидкости.

– Как я узнаю, что там нет яда? – угрюмо спросил Палмер.

– Не будь ребенком, Джей. Если бы мы хотели убить тебя, то не стали бы прибегать к обману.

– Я отучил себя от мысли, что солариан можно понять, – с горечью сказал он.

– Джей, – покорно вздохнула она и негромко рассмеялась. – Старый земной тост…

Она поменялась с ним бокалами.

– Если в твоем вине был яд, позволь мне отдать свою жизнь за тебя.

Улыбаясь, она одним глотком осушила бокал, который сначала предложила ему.

Палмер почувствовал себя бесконечно глупым и смущенным, но также весьма тронутым. Не говоря ни слова, он взял второй бокал.

Вспоминая «Девять планет», которые пил ранее, он был готов к чему угодно, глотая чистую синюю жидкость, – все что угодно, кроме того, что произошло. Жидкость была совершенно безвкусной, как будто он выпил прохладную воду.

Она спокойно проскользнула по пищеводу в желудок. И тут же пришло странное чувство, как будто часть его растворилась в этом напитке, а не напиток растворился в его крови. Он словно наблюдал со стороны, как его чувства: ненависть и страх, и гнев, вымывались из него, сжимались в невыносимо массивный комок эмоционального смятения где-то под ложечкой.

Остальная его часть, его только что опустошенный ум, теперь был хладнокровным, беспристрастным, безумно неэмоциональным и объективным. Он как посторонний наблюдатель, частично забавляющийся, частично испытывающий отвращение, следил за горящим, клокочущим миниатюрным солнцем, которым стали его чувства.

Пока он наблюдал за клокочущим, завихряющимся светящимся шаром ненависти, гнева и страха, в который превратились его эмоции, этот шар стал казаться ему чем-то отстраненным, чужим и нелепым.

Затем шар взорвался.

На одно ужасное, муторное мгновение он почувствовал жуткий, чудовищный, сильный взрыв своей собственной ненависти, который прошел через него, как проникающая радиация через бумагу. И шар, и излучение полностью исчезли.

Без следа. Он был очищен огнем; очищен, спокоен и открыт. Ненависть не была частью его; она была следствием воздействия внешних сил вне его власти, и когда она взорвалась в очищающем огне, то полностью исчезла, а он снова остался наедине со своим сознанием и своей волей.

Робин мягко рассмеялась.

– Именно поэтому, – сказала она, – это и называется «Сверхновой».

Он посмотрел на нее своими по-новому спокойными глазами и увидел не предателя, а простого человека, красивую женщину. Возможно, она тоже была в плену внешних сил, которые вселились в нее, такие ужасающие, чуждые и цепкие, но что бы она и другие соларианцы ни делали, каким бы черным ни было их преступление, они тоже были в каком-то смысле жертвами. Гонимые и гонители в одном теле, свет и тьма в одном сознании – в конце концов, они были просто людьми.

– Думаю, последнее время я вел себя довольно мелодраматично, – сказал Палмер застенчиво.

– Не больше, чем мы, – ответила она. – Разница лишь в том, что мы делаем это с определенной целью. И часть этой цели заключалась в том, чтобы ты вел себя вполне естественно.

– Эта штука действительно опьянила меня. Я вообще тебя не понимаю.

Она засмеялась, но в этом смехе слышалась печаль.

– Нет, Джей, – сказала она, – ты не пьян. «Сверхновая» совсем не пьянит; она некоторое время позволяет видеть свои эмоции со стороны. Как будто ты, твое сознание – сторонний наблюдатель. Она изолирует твои эмоции и успокаивает. Ты более трезвый сейчас, чем до того, как выпил коктейль.

– Если я не пьян, то какого черта ты имела в виду, когда сказала, что вы сделали то, что сделали, чтобы я сделал то, что сделал? Какая-то демагогия.

Похоже, она тщательно, с клинической скрупулезностью исследовала его.

– Думаю, что ты готов услышать правду, – сказала она, – или хотя бы ее часть.

– Вот и все, что я здесь получал, – резко сказал он, – маленькие кусочки правды и огромные ломти лжи.

В ответ – сардоническая улыбка.

– Вижу, что действие напитка уже прекращается, – сказала она, – плохо, что этот эффект нельзя сделать постоянным. Просто попытайся вспомнить, что ты чувствовал, когда эмоции не туманили твой мозг.

Внезапно Палмер понял, что он действительно чувствует себя иначе. Он больше не был хладнокровным и рациональным. Он опять ощутил смесь смущения, гнева и ненависти. Но сейчас эти чувства были другими, они уже и не могли стать прежними. Он видел, что есть иная сторона его чувств, что эта ситуация выглядела совершенно не так, если ее рассматривать без эмоций. И несмотря на то что эмоции быстро восстанавливались, он понял, что память о той другой, теперь уже чуждой точке зрения приглушила и навсегда смягчила эти эмоции.

– Вы играли