Питер Грант - Бен Ааронович

должен был объяснить, как ухитрился потерять дорогостоящий тазер Х26 и что такого сделал с гарнитурой Эйрвейв, что ее внутренность превратилась в мелкий песок. На презентабельное объяснение того и другого ушло уйма времени, и когда ближе к вечеру позвонила Симона, я только-только освободился.

– Я сняла номер в отеле, – сообщила она и назвала адрес на Аргайл-сквер.

– Во сколько встретимся?

– Да я уже жду тебя. Голая и вся во взбитых сливках.

– Серьезно?

– Ну, честно говоря, – сказала она, – сливки я уже съела, но важна сама идея.

Аргайл-сквер находится примерно в пятнадцати минутах ходьбы от Безумства. Двадцати, если заскочить в минимаркет и купить пару баллонов взбитых сливок. Лучше уж опоздать, чем прийти неподготовленным.

Отель был самый простой, двухзвездочный. Но кровать оказалась широкой и крепкой, простыни – свежими, и еще в номере имелся крошечный туалет и душ. Звукоизоляция, правда, была так себе, но мы это обнаружили, только когда из соседнего номера забарабанили в стену, призывая нас к тишине. В тот последний раз мы превзошли сами себя – длилось это, я полагаю, около двух часов, и на следующий день мы оба ходили враскоряку.

А пока просто остались в этой жесткой, но удобной кровати и уснули под извечную лондонскую колыбельную, состоящую из полицейских сирен, гудков автомобилей и кошачьих серенад.

– Питер, – спросила Симона, – ты не передумал насчет завтра?

– А что будет завтра?

– Концерт твоего папы, – напомнила она, – ты же сказал, что мне тоже можно прийти.

– Можем встретиться прямо там, – сказал я.

– Хорошо, – шепнула она и сладко уснула в моих объятиях.

У РЫНКА Кэмден есть одна интересная особенность: никто и никогда не планировал его застройку. Кэмден-Таун, до того как Лондон поглотил его целиком, был известен в первую очередь благодаря постоялому двору под названием «Матушка Красный Чепец». На пути в дикие дебри Миддлсекса он служил последним пунктом, где еще можно было получить пиво, гонорею и дубинкой по затылку. В начале девятнадцатого века серьезные господа во фраках и с пышными бакенбардами заложили здесь восточный рукав Риджентс-канала, к северу от постоялого двора. Я говорю «господа заложили», но всю грязную работу делала пара тысяч дюжих ирландцев, которые благодаря этому стали известны как специалисты по внутренним водным путям – а проще говоря, чернорабочие. Они, как и рабочие, которые пришли им на смену, как раз и стали создателями трех главных столпов развития инфраструктуры, которые характеризуют историю технического прогресса: каналы, железные дороги и автомагистрали. Я знаю это потому, что в начальной школе сделал из пластилина модель этого района и был вознагражден золотой звездочкой, похвальной грамотой и лютой ненавистью Барри Седжуэрта, дворового хулигана и вечного неудачника. Рядом с Чок-Фарм-роуд построили два здоровенных шлюза, которые и дали название рынку – Кэмден-Лок[151]. Вдоль канала тянулись бесконечные склады и большой рынок пиленого дерева.

В шестидесятые в Департаменте планирования Совета Лондонского графства, чьим негласным девизом было «Закончим начатое Люфтваффе», решили, что городу очень не хватает кольцевых автодорог, которые непременно должны проходить через самое его сердце. Бездарная планировка, ставшая результатом этой идеи, привела к тому, что потенциально прибыльную территорию, которую можно было оставить под будущие многоуровневые парковки или очередной муниципальный крольчатник, отдали на откуп трем предприимчивым лондонцам в дубленках. Эти ушлые ребята построили мастерские на месте старого рынка древесины, а по выходным устраивали базар, на котором можно было купить и продать все что угодно. К середине восьмидесятых рынок растянулся по всей Чок-Фарм-роуд, до самого клуба «Электрик Болрум». И только тогда Совет Кэмдена оставил попытки его закрыть. На сегодняшний день эта точка Лондона занимает второе место по популярности у туристов. И именно здесь расположен джаз-клуб «Арки», где мой папа после долгого перерыва готовился выйти на сцену вместе с музыкантами Сайреса.

Те, к моему удивлению, заметно нервничали, зато папа сохранял полную невозмутимость.

– Я выступал и на концертах покруче, – пояснил он. – А однажды играл с Джо Хэрриотом в подвале Кэтфорда. И с тех пор больше никогда не боялся выходить на сцену.

Джаз-клуб «Арки» в начале существования Кэмденского шлюза представлял собой очень сомнительный подвал бывшего склада под кирпичным железнодорожным мостом в форме арки – отсюда и название. Когда рынок начал разрастаться, клуб переехал в один из складов в западной его части, рядом с пешеходным мостом. Теперь посетители, ожидая начала концерта, могли посидеть снаружи, за столиком кафе, и выпить, наслаждаясь видами канала и шлюза. Папа говорит, нынче в канале даже дохлых собак почти не плавает.

Чертенок Грант и Джазовые Добровольцы должны были выступать на разогреве у основного коллектива. На сцене Дениэл и Макс проводили финальный саундчек. Народу в зале пока было немного, в основном все тусовались на улице с выпивкой и сигаретами. Я спросил ребят, где Джеймс.

– Блюет в туалете, – ответил Дениэл. – Перенервничал.

Я увидел маму в лучшем выходном платье, она нервно переминалась с ноги на ногу. Помахала мне рукой, я в ответ жестом показал, что пойду на улицу ждать Симону. Мама кивнула и вышла следом за мной.

Был конец сентября, и к семи часам сумерки уже совсем сгустились. Но в разрыве между тучами неожиданно проглянуло заходящее солнце, и его последние лучи окрасили кирпичный верх шлюза в теплый оранжевый цвет. Я увидел Симону: она сошла с Чок-Фарм-роуд и, радостно помахав мне рукой, направилась к нам. На ней были туфли на шпильке и с открытыми мысами – моя мама периодически покупает такие, но никогда не надевает. Симона явно решила, что это будет вечер в стиле восьмидесятых: волосы она убрала под широкополую шляпу, а жакет, надетый поверх прозрачного топа, застегнула на все пуговицы.

Я повернулся к маме:

– Мам, познакомься, это Симона.

Мама ничего не сказала – я, по правде говоря, ожидал какой-то другой реакции. А потом она вдруг сжала кулаки и бросилась вперед.

– А ну пошла отсюда, сука! – заорала она.

Симона резко остановилась, бросила ошарашенный взгляд на летящую к ней маму, затем на меня. Не успел я сделать и шага, как мама уже подскочила к ней и отвесила такую пощечину, что Симону аж назад качнуло.

– Убирайся! – крикнула мама.

Симона отступила на пару шагов назад, прикрывая бледной ладонью щеку, по которой уже расползалось красное пятно. Лицо ее выражало шок и возмущение. Я бросился к ней, но опять не успел: мама ухватила ее левой рукой за волосы, а правой вцепилась в воротник жакета. Симона кричала и билась, пытаясь вырваться, а мама ногтями рвала ее прозрачный топ.

Маму нельзя бить, даже