Питер Грант - Бен Ааронович

офицеров, один из которых прислал им на столик бутылку шампанского. Это вызвало бурную дискуссию на тему того, допустимо ли принимать такой подарок. Пегги, однако, прекратила этот спор, единым махом выпив свой бокал. Началась вторая волна дискуссии, уже касательно того, нельзя ли будет добыть у канадцев еще одну бутылку. И что, мрачно осведомилась Шерри, они рассчитывают получить взамен?

Пегги сказала, что лично она готова отдать канадцам все, что они только захотят. Она придерживалась мнения, что патриотический долг британских девушек – обеспечить храбрым воинам-союзникам достойный прием, и была полностью готова исполнять этот долг и думать об Англии[155].

Но им не было суждено получить вторую бутылку, а канадцы остались без «сладкого». Ибо в этот самый момент группа заиграла «Тело и душу», и девушки уже больше не могли отвести глаз от Кена Джонсона.

– Никто не сказал мне, что чернокожий мужчина может быть настолько красив, – мечтательно вздохнула Симона. – А как он двигался! Неудивительно, что его прозвали Змеиные Кольца.

Она умолкла и, поглядев на меня, нахмурилась:

– Ты уже возмутительно долго меня не целовал.

Она надула губки, и я наклонил голову и поцеловал ее. Вот это была самая большая глупость из всех, какие я когда-либо совершал. Включая тот раз, когда я влетел в высотное здание за полминуты до его сноса.

Вестигий обычно трудно идентифицировать. Это как смутная тревога, которую ощущаешь на кладбище, как полузабытый детский смех во дворе, как знакомое лицо, краем глаза замеченное в толпе. Но то, что меня накрыло, едва я коснулся губ Симоны, представляло собой самый настоящий видеоряд – цветной, в высоком разрешении. И показывал он последние минуты жизни Кена Джонсона, а вместе с ним еще сорока человек, находившихся в тот вечер в «Кафе де Пари». Мне очень не понравилась атмосфера этого вестигия. Смех, люди в форме, оркестр – прославленный джаз-бэнд, играющий нежную танцевальную мелодию, – и затем тишина.

В эпоху Возрождения, расцвета искусства, культуры и вечных кровопролитных войн, некоторые особо отчаянные военные инженеры прорывали оборону крепостей так: подбегали к воротам и закладывали возле них нехитрые взрывные устройства. Но поскольку в те дни взрывные устройства были скорее предметами искусства, нежели детищами науки, они нередко взрывались сразу, и незадачливый взрывотехник, не успевший отойти в сторону, взмывал в воздух. Иногда по частям. Французы, прославившиеся своим тонким и острым, как рапира, умом, называли такие мины «шутихами» или пукалками. Выражение «подорваться на собственной шутихе»[156] до сих пор в ходу и означает «пострадать от своих же козней».

Это и произошло со мной, когда я заставил Симону погрузиться в воспоминания, а она присосалась к моему мозгу.

Взрыв бомбы мозг воспринимает не сразу – скорее уж потом осознаешь, что произошло. А в первый миг это похоже на бракованную киноленту или заедающую пластинку. Сначала музыка, смех и флирт, а через миг все это сменяется потрясенным отупением. А потом приходит боль. Запах пыли и ломаного дерева, красно-белое пятно, оказавшееся мужской выходной рубашкой. Под перевернутыми столами – оторванные конечности и безголовые тела. Тромбон с оторванной кулисой стоит на столе, словно забытый кем-то из музыкантов. Рядом на стульях двое мужчин в военной форме смотрят на него пустыми немигающими глазами, убитые на месте взрывной волной.

А потом – шум, крики и вкус крови во рту у Симоны.

Моей крови, как оказалось, – я прокусил себе губу.

Симона сама меня оттолкнула.

– Как по-твоему, сколько мне лет? – спросила она.

– Что-то около девяноста, – ляпнул я, потому что иногда сначала говорю, а потом думаю.

– Твоя мама была права, – сказала Симона. – Я ведьма.

Я внезапно обнаружил, что слегка пошатываюсь и что рука у меня дрожит. Поднял ее на уровень глаз.

– Она была права, – повторила Симона, – я не человек, я ужасное, отвратительное существо.

Я попытался объяснить ей, что она, несомненно, человек и что многие из моих друзей вообще фактически бессмертны. Хотел сказать, что мы что-нибудь придумаем и все будет хорошо, но изо рта вырывалось какое-то нелепое бульканье, как в мультике про Чарли Брауна.

– Прости, – сказала Симона, – я должна идти, мне надо к сестрам. Но только они ведь мне не сестры, верно? – горько усмехнулась она. – Я Люси, мы все трое – Люси Вестенра[157].

С этими словами она повернулась и выбежала вон. Я слышал, как ее каблуки стучат по спиральной лестнице. И решил догнать ее, но, едва шагнув вперед, тяжело повалился на пол лицом вниз.

– ЭТО был не самый разумный ваш поступок, – заметил Найтингейл, пока доктор Валид светил своим фонариком мне в глаза, желая проверить, цел ли мой мозг. Не знаю, сколько я провалялся на полу у себя в техкаморке, но позвонил доктору сразу, как только нашел в себе силы подняться. Доктор заявил, что у меня атонический припадок: пока он не разберется, что со мной в действительности, нужно же было как-нибудь мудрено это обозвать. Я очень надеялся придумать адекватное объяснение своих действий до того, как увижусь с Найтингейлом, но он вошел в кабинет вслед за доктором.

– Я хотел убедиться, что она имеет отношение только к делу «Кафе де Пари» и никак не связана со стрип-клубом доктора Моро, – начал оправдываться я. – То есть что она не химера, вроде Бледной Леди. Я думаю, она вообще случайно стала такой, какая есть.

И я рассказал о мисс Пэттерност и ее занятиях, где музыка рождала образы.

– Вы полагаете, эти «образы» действовали наподобие форм? – уточнил Найтингейл.

– А почему бы нет? – сказал я. – В детстве я много чего воображал, когда засыпал или слушал музыку. Все так делают, а людей в мире миллиарды, и, сколь бы невероятным это ни казалось, если повторить много раз, будет результат – магия. Как же еще Ньютон мог обнаружить этот принцип? А те девушки просто оказались в неудачном месте в неудачное время, и…

– И что же? – спросил доктор Валид.

– Я думаю, они выжили при взрыве в «Кафе де Пари» потому, что «направили» магию, или жизненную энергию, или не знаю что, через формы в своем сознании. Но мы знаем, что магия высвобождается в момент смерти – вот вам и жертвы.

– Вот вам и вывод: это вампиры, – добавил Найтингейл.

– Они не вампиры, – возразил я, ибо внимательно читал трактат Вольфе. – Отличительная черта вампира – tactus disvitae, не-жизнь. А у них похоже скорее на алкогольную или наркотическую зависимость. И поражение мозга «жертвы» в этом случае скорее дурное последствие, как цирроз печени при алкоголизме.

– Но человек все-таки не бутылка