Рассказы 37. Прогноз: замыкание - Олег Сергеевич Савощик

Избалованные легкие через час забило тягучей копотью, той, что считалась воздухом «дна», и она спрессовалась, как старый цемент. Через неделю ослепли глаза: фильтрующее веко покрылось коростами, поредевшие ресницы не защищали от пыли. Кожа просила солнца, клянчила каждой трещиной, белая кровь кипела. «Дно» не принимало обратно, оно мстило за былое предательство очнувшимися фобиями и неврозами. Но главной проблемой стал воздух. Острый дефицит кислорода.

Однажды, копаясь в мусоре, Арсеньев не смог вдохнуть и потерял сознание.

Почему его не добили? За живого преступника больше платили? Может, кому-то и повезло, хватило на «Муху» и комнатушку. Кому-то еще предстояло легко подняться наверх и быстро спуститься обратно.

В тюрьме подлатали сожженные легкие – слегка, чтоб жизнь не трещала по швам. Так ублажают смертника, накрывают стол, наливают вина, чтоб позабавить толпу у помоста. Чем больше жизни в преступнике, тем интересней ее отнимать.

Как объяснял адвокат, следовало вызвать полицию, а не пускаться в бега. Убийство советника по культуре – проступок, конечно, скверный, но потеря семьи и афера с совестью расставляли иные акценты. И судили бы Арсеньева наверху, но раз уж дело «упало на дно», Владу отсюда не выбраться. Жизни его не лишат, зачем? Жить на «дне» после Белого города – само по себе наказание и так себе развлечение, если Влад искал остроты и смысла. Жизнь в тюрьме – штука недолгая.

Арсеньев не слушал, что ему говорят: когда адвокат сдвигал маску, Влад садился на койке, раздувая ноздри. Кислород, которым дышал юрист! Кислород, вырывавшийся из-под пластика, чистый, спасительный газ! Остальное не имело значения.

Приходила еще сестра милосердия, закутанная во все черное. Она приносила в мятых коробках овощи и клубнику, а иногда куриные грудки, с тимьяном, в сметанном соусе. И всегда – кислород в баллончике, замаскированном под дезодорант. Сестра милосердия знала, что на «дне» ценнее всего. У нее, как у Влада, покрылось коростами тонкое второе веко, и суженные глаза выдавали обитательницу Белограда. Ее руки были тонки в синеву, а кожа морщинилась грязными складками, как оберточная бумага, высохшая после дождя. Силикон, вернее все то, что называли теперь силиконом, был создан для Белого города, для разреженной атмосферы, и под давлением «дна» превращался в опасный яд, убивающий изнутри.

Прежде Арсеньев видел таких: надоевшие игрушки чиновников. Ослепительные богини, они опускались на «дно» Куатауна с катастрофической скоростью. Пару лет еще как-то держались, украшали собой бордели. А потом, после первого взрыва, вызывавшего повреждения кожи, через месяц оказывались на «дне», с гуляющим силиконом, выпирающим в странных местах.

Судя по рукам и глазам, монашка уже разлагалась от яда. Однажды она не придет, навеки уснув в грязной келье, а Влад не хотел без нее, совсем.

– Я выживу только с тобой, – шептал и отталкивал хрупкие руки, пытаясь поделиться с ней кислородом, – дыши сама, умоляю. Вот клубника, поешь, витамины!

А она принужденно смеялась в ответ и гладила его щеку.

– В нашей старой комнатке, помнишь? В тайнике лежат деньги, возьми их. Тебе нужна срочная чистка!

Наверное, во всем виноват кислород, он пробуждал в Арсеньеве какую-то полузабытую нежность, она больно рвалась внутри, как бомба со слезоточивым газом. Когда приходила сестра милосердия, Влад был мучительно неравнодушен. У него получалось плакать.

Слезы стекали едкие, как соляная кислота.

Иногда заходили другие, в серых мышиных халатах, эти щупали пульс, смотрели зрачки, капали что-то под верхнее веко. Мозг при их появлении отказывался просыпаться, но улавливал удивление, растерянность и нервозность. Вопреки всему белокровный убийца заново привыкал жить на «дне». А преступник должен страдать!

Влад не хотел страдать. Он и жить не слишком-то рвался.

Он хотел спать. Без сновидений и прочих проблем, названных жизнью. А может, совестью, кто разберет. Совесть – это лишнее бремя, и погоня за ней бессмысленна, неважно, наверх бежать или вниз.

Доктор был вроде знакомый. Добродушный усатый доктор, поседевший, потрепанный жизнью, показательно недовольный тем, что его спустили на «дно».

Сетовал на отсутствие кресла. Не гарантировал результат.

Потому что он знает этого, сам его вычищал. А нужно было – в лабораторию, это ж не человек, как мы с вами, это племенная скотина, только у тех нарастает мясо, а у этого совесть прет, как ботва.

Влад запутался в «этих-тех», кто тут тот, почему он этот. Дорогой, – подмигнул ему доктор. Недешевый! – согласился Влад.

– Юмор? – Доктор двинул усами. – Силен, господин писатель. Я тут кое-что подобрал. Материалец дрянь, но и ты не в заоблачных высях. На «дне» прививка – не блажь, иначе как держать в подчинении? Ты расслабься, не рви ремешки, душно в больничке, а ты нагреваешь. Казнить тебя здесь не по чину – хоть бывший, а белократ. Так что мучайся совестью, дорогой.

Чужая совесть приживалась тягуче. Перепачканная и затертая, она проникала в поры души и пригибала к земле. Влад чувствовал себя черепахой, в чей панцирь залили цемент, он еле ползал под этим грузом без права спрятаться в домик.

Прививка то дразнила его, как щекотка, то ударом электрошокера оголяла нервные окончания, опрокидывая на склизкий пол. Он заново научился плакать, у него получалось складывать буквы, и тогда вспоминался Генрих с его наивной мечтой. Влад писал пальцем на грязном кафеле, вырисовывая обрывки миров, когда-то ему подвластных. По Генриху он скучал. Иногда до зубовного скрежета. Мучился без собеседника. Без друга? Пожалуй, так. Генрих был его тайным читателем, единственным, кроме жены. Читателем «Повестей на обоях»! Огорчался: зачем убил? Ну, писал бы Генрих стихи, настоящие, с душой человеческой, чтоб в Белограде читали…

– Ерунда, – смеялась сестра милосердия, беззаботно, как ей казалось. – Генрих был никудышный поэт. Он давал почитать, из прежнего. Встанет рядом и смотрит, смотрит, ждет восхищенного выдоха. А стихи – скука и пошлость. Он мечтал привить твой талант, Арсеньев, особое восприятие мира…

По ночам приходил Достоевский, Федор Михайлович самолично; разговаривал голосом Генриха и смеялся, как умалишенный. Операция по пересадке совести? Не сердца, не легкого, не печенки, а нравственного регулятива? Да кто вам сказал, голубчик, что совесть – понятие материальное, что ее можно изъять? Весь этот «Залог» – надувательство! Индульгенция перед собой, кем-то подписанное разрешение не стыдиться того, что творится вокруг! Ярусы Куатауна – психологический эксперимент.

Да кому он выгоден? – спорил Влад.

Вот и думай! – хмыкал в ответ Достоевский.

Арсеньев пытался думать, но, как правило, просыпался.

Когда «материал» дал корни, Владу разрешили прогулки. На допросах он плакал по Ремезову, сравнивал его с Достоевским, соглашался, что должен страдать за убийство великого человека, и халаты довольно жмурились. Влад не считал покойного