Рассказы 37. Прогноз: замыкание - Олег Сергеевич Савощик

до нижних ярусов и подарить свободу. Та Маринка была живая, хоть и скелет, обернутый кожей, такая милая в угловатости, а теперь… В накачанной силиконом бабе, что металась сейчас по спальне, только складочка и осталась родной, уютная складочка над левым бедром, чем-то помешавшая Генриху.

Арсеньев забыл, что бывает так мерзко, не фантомно, по-настоящему, будто гнев ободрал коросту, расковырял жировую прослойку и вскрыл набухшие гнойники.

– Мне больно, Маринка! Так больно… Ты ж одна была…

– Дурачок, – без злости прошептала жена. – Сделай, что Генриху нужно. Ремезов – из Белого города, советник по вопросам культуры! Он протащит наверх, а там…

Жена прижала палец к губам, но Арсеньев знал, что наверху. Власть держащим положена совесть. На это намекала Маринка, когда плакалась любовнику о проблемах мужа. На переезд в Белый город. На шанс получить «сырье» и снова писать в полную силу.

Влад почувствовал, что любит жену, пусть даже фантомной любовью.

И плевать ему на всякие складочки.

2

В Белом городе было тихо. Светло, так, что делалось больно глазам и хотелось закрыться очками. Но темные очки здесь давно запретили. Обитатели Белограда не скрывали глаз от народа, всё на виду: мысли, чувства. Слезы – это прекрасно, даже если они от ветра. Слуге народа положено плакать, скорбеть о судьбах, нести в сердце крест – и далее по Уставу.

Влад гулял и смахивал слезы платком. «Донная» светобоязнь была кстати: он стоял в очереди на прививку, от партии «Рупор Эпохи», но, пока операция не состоялась, поблажек никто не делал. Подписался радеть о народе – радей, лей слезы согласно регламенту.

Зато воздух наверху был чистейший. Весь смог нижних ярусов фильтровался и выбрасывался за пределы столицы. Влад три раза ходил смотреть: на закате, когда поднимался звон от многочисленных колоколов, за оболочку защитного купола вылетал отфильтрованный мусор, оттеняя алое солнце. Художники картины писали! Марина повесила такую в гостиной: «Очистные станции Белограда». Влад не любил импрессионистов, но тут признавал: искусство. К тому же картина приятно разбавила белизну аскетического жилища.

К вилле на Пятом ярусе Арсеньев привык не сразу. Поначалу пугался стерильности: белый пластик, голые стены, иллюминаторы окон. Все обтекаемое, без углов – не роскошный дом представителя власти, а космическая капсула с гермоотсеками. Поговаривали, что так и есть: в случае повреждения купола вилла трансформировалась в челнок, готовый к длительному перелету. Канцлер и весь Облакон катапультировались на орбиту планеты, спасая культурную базу и генофонд человечества.

Любимое время всех белократов. Закат. Прохлада и тишина.

В те часы, когда нижние ярусы глохли в грохоте развлечений, в реве дискотек, гомоне пабов и призывных мотивах борделей, когда весь Куатаун делался слеп от навязчивых миганий рекламы, Белоград любовался луной и медитировал под песни созвездий.

В гостиной его дожидался Генрих, вместо приветствия требуя выпить.

Влад заказал пиво, орешки и копченого осьминога. Повар-бот пять минут пожужжал и выдал готовый заказ.

– Транжира! – Генрих сунул в рот осьминога. – И подхалим. Но приятно.

– Для дорогого гостя! – дружески подмигнул Арсеньев, постучав пяткой в глянцевый пол. В ответ на приказ пол вздыбился, пошел волнами и пузырями, моделируя кресла и столик, на который сгрузили закуски.

– Хорошего повара откопал! – привычно позавидовал Генрих.

– Хочешь, тебе подарю? – привычно предложил Влад.

– Выправи сыну мозги, Арсеньев! Сил моих больше нет.

Влад поморщился. Мишка – Михей, как он себя называл, – давно стал позором семьи, типичный мажорчик с бедной фантазией. Единственным, кто с ним справлялся и к кому щенок прибегал, поджав хвост, был Генрих Петрович Ремезов.

– Нужно запретить изъятие совести у несовершеннолетних придурков! До двадцати пяти докрутить. Жестоко? Зато справедливо. Легкие деньги, Влад, от этого у них едет крыша. А от их недозрелой совести все равно никакого проку. Кстати, выпьем чего покрепче? Твоя очередь подошла.

Сердце испуганно дернулось. Генрих многозначительно хмыкнул:

– Повезло тебе с другом, Арсеньев, надавил, где надо, – и вот! Собирай отступные донору.

Влад заказал бутыль вискаря и нервно разлил по стаканам.

«Мишкина проблема тоже решится, – непрошено стукнуло в голову. – Совесть полагается всей семье!»

Генрих поднял стакан во здравие. Улыбнулся и подмигнул.

В смутной улыбке, как рябь под ветром, почудилось нетерпение, алчное, до сведенного рта, но в нервическом возбуждении Арсеньев списал все на зависть.

– Садитесь ужинать! – позвала Марина.

– А я руки не мыл, – рассмеялся Влад.

Жена на привычную шутку ответила привычной гримасой. Белократ из Облачного конгресса всегда имел чистые руки. И далее – по Уставу.

За последний месяц жить стало легче. Марина из скромной капсулы слепила подобие уютной квартирки и приучила домашних «жуков» не вдавливать мебель обратно в пол. Повесила занавески в цветочек. Повар-бот под ее руководством научился печь пироги и резать салат, как нравилось Владу.

– Опять задержался! – укорила жена. – Снова вскрыл коррупционные схемы? Нужно менять законы, Влад!

– Вот и Генрих меня агитирует. Но, с другой стороны, Маришка, совесть – единственный источник дохода у многих жителей «дна». Мы обязаны тщательно взвесить…

– Взвешивайте, торгаши! – вклинился в разговор Михей. – Пока вы крупинки пользы считаете, люди внизу убивают друг друга и проституцией занимаются. Мам, я не в обиду.

Марина вздохнула и отвернулась. Молча подала куриные грудки, запеченные в сметане с травами. Влад показал Мишке кулак:

– Михей, ты родился на «дне», где детей обычно хоронят в отходах. А мы с мамой… Ладно, молчу. Ты смотри, нотаций не терпит! Я сегодня знаете что придумал? Я дневную зарплату рассовал по пакетам и скинул с пяти мостов. Должно долететь до «дна», и сумма – как раз на «Муху».

– Круто! – заулыбался сын. – Вот это я понимаю: довести капиталы до населения!

Маринка смотрела на Влада с любовью, жаль, что в такой момент желудок скрутило мучительной резью. Опять повар-бот напутал, сунул вместо тимьяна отраву…

«Не ешьте! – хотел крикнуть Влад. – Марина, Мишка, не надо!»

Его вывернуло на глянцевый пол, кто-то забегал рядом, голос Генриха крикнул: «Сестра, опять!» – и мир закрутился спиралью. Кажется, он сплевывал кислым, лоб горел, тело плавилось. Кто положил его в пекло?! Он же не пирог с подгоревшей начинкой!

– Мясо обжарим с луком! – ласково подсказала Марина. – Мишка, смотри не сожги. Слетай, посмотри, как тесто…

Мишка кивнул и полетел…

– Старик, хорош умирать! – усталым голосом сказал Генрих где-то за оболочкой сна и будто проткнул реальность иголкой. Радужный пасторальный пузырь повисел, цепляясь за тонкое жало, а потом оглушительно лопнул. Пропала гостиная с занавесками, осталась палата больницы. Рядом сопел измученный Генрих, дежуривший вместо сиделки.

– Чем это я траванулся? – хрипло спросил Арсеньев, и Генрих аж