Рассказы 37. Прогноз: замыкание - Олег Сергеевич Савощик

Совесть если и мучила Влада, явно не Геной Ремезовым. Вновь привитый «регулятив» бил прицельно по единственной точке.

Сестра милосердия не приходила.

Он скучал. Хотел ее видеть. Брать за руку, чувствовать запах.

Влад винился перед ней днем и ночью, внутри что-то ныло и грызло, будто вживили не совесть, а кусачий комок из дурных предчувствий.

Он любил обвислый скелет. Любил силиконовую подушку. Он любил ее в бесчинстве и в благости, в равнодушии и в тоске, она была чистым ангелом, исполнявшим его мечты.

Марина не приходила, но Влад спасался верой: жива! Конечно, она жива, иначе все лишается смысла. Она сделала операцию, лежит в больничной палате…

Пришитая совесть была как палка, что сунули в кокон беспокойных мыслей, и все загудело, вздулось, изжалило и засвербело. Он покрылся внутри волдырями и сам извивался в корчах от яда. Страх за любимую женщину снова подбил на побег.

За Владом давно не следили, полагая совесть вершиной садизма в исправительных целях. На прогулке он просто встал, отряхнулся и ушел через служебную дверь, пока принимали новых сидельцев. Надзиратели толкались вокруг новичков, а Арсеньев прошел за строем, толкнул створку ворот и побежал в переулок.

Дом, где когда-то была их комнатка, Влад нашел бы в кромешной тьме, на ощупь, на пристук сердца. Но первый же рывок опрокинул, легкие снова ожгло до слез, и дальше он полз от улицы к улице, беспорядочно крутя головой в попытке урвать глоток кислорода. Этот серый войлочный мир обволакивал и прижимал к земле, но Влад лишь считал шаги, запрещая себе умирать от удушья. Кто-то заметил его потуги, подставил плечо, дал флягу с водой. Ему искренне хотели помочь. И Влад назвал адрес. Тот самый.

– Знаю! – откликнулся голос, возникший из предсмертного бреда, из рваных ошметков памяти. – Куда так рванул, писака, с мочалками вместо легких?

– Где Марина? – очнулся Арсеньев, опознав былого соседа. Тут его снова скрутило, и толстяк достал из кармана баллончик, замаскированный под дезодорант.

– Дыши, пока есть запас. Маришке я обещал, понимаешь? К себе звал, на средний ярус, а она – на «дно», за тобой… Насовсем.

Не получалось думать, не заводился мозг, надорванный от усилий, в голове все взрывалось кровавыми искрами. Зато получалось дышать.

– Вы когда наверх упорхнули, не поверишь, писака, такая тоска! Много в городе разных баб, а такая – одна на весь Куатаун.

– Одна, – согласился Влад, складывая все детали: кислород, добытый через соседа, синтезированную клубнику. Охранник при гипермаркете способен раздобыть все что угодно. Ради чужой жены, ради случайной любовницы. А Влад? Что он сделал ради нее? Отдал садисту Генриху? Позволил напичкать смертельной химией?

– Чистка была? Успели?

Толстяк замотал головой. Молча притащил Арсеньева к дому, все такому же мрачному, с видом на свалку.

– Я врача нашел, – заскулил сосед. – Прибежал, а она там спит. Врач сказал, облачный силикон застывает без обогрева, и человек лежит будто статуя…

– Потом поболтаем, – отпихнул его Влад, вновь уходя от реальности. – Меня дома Маринка ждет.

Жена лежала на ветхой кушетке, закутанная в черную рясу.

Влад пошарил у двери, нашел свечу. Пока были силы бороться с удушьем, он обустроил жилье: столик, печурка, лежанка. А Марина вернула деревянные полки: книги встали на привычных местах, как неубиваемый символ уюта. Нужно будет купить торшер, кресло поставить в углу. Силикон застывает без обогрева? Влад купит дрова и протопит дом. Тогда Маринка проснется.

Он присел на корточки возле жены, нашел среди складок руку. Осторожно сжал, боясь разбудить, сломать, как ломают лед в проруби. Из-под рясы выбилась прядь волос, похожих на грубую щетку. Не такими он помнил кудри жены, буйно-рыжие, мягкие, льнущие к пальцам. Намаялась, бедная, столько всего.

В монастырь уйти – и то не дали.

Владу хотелось заплакать, но слезные железы не сработали, и сердце от боли усохло, только пальцы еще трудились, гладили хрупкую кисть жены. Наконец он сумел подняться, принес одеяло и укутал Марину. Что-то двигало им, управляло. Может, совесть? Или любовь? Та, что не сдашь под залог?

На столе лежали листки. Рекламные объявления с предложением сдать свою совесть за возможность пробиться наверх. Арсеньев вдруг увидел жену, ту смешную девчушку из прошлого, как она прыгает у столбов, чтобы сорвать объявление, и все-таки смог заплакать.

Ты поспи, любимая. А твой муж напишет обо всем, что успел узнать. И расклеит поверх проклятой рекламы. Он попробует расшатать систему.

Влад улыбнулся, почти услышав счастливый вздох жены на кушетке.

Чтобы догнать Маринку и сына, не нужно кого-то обманывать.

По этой дороге идут налегке.

С чистой душой и совестью.

Илья Куковеров

Квантовое сомнение

Анна не смыкала глаз уже четвертые сутки, тени на ее изможденном лице напоминали слезы.

«Может, надо было согласиться?»

Несмотря на долгожданный просвет в восточном небосклоне, дождь так и заливал окно квартирки, надоедливо стуча по пластику, словно ногтями по камню.

Терминал гудел и беспрестанно увеличивал счет за электричество, потому что сообщения прилетали даже ночью. Отказ за отказом, каждый последующий идентичен предыдущему, менялись лишь названия компаний и имена в подписях.

– Задержись вечером, обсудим твой… индивидуализм в личной жизни, – намекнул ей начальник четыре дня назад. Намекнул с мерзкой асотической ухмылкой, от которой у Анны все сжалось в животе.

В ответ она проявила характер.

– Дура! – в сердцах воскликнула Анна и, повинуясь внутреннему позыву, отправила в корзину сотню прочитанных писем.

Больше никто не предлагал работу. Ее репутация – ценность, которой измеряется человеческая значимость обществу, – была уничтожена, но сама девушка осталась верной себе. Разбитой, униженной, но верной. Внутренний голос наконец-то окреп, наутро пятого дня в груди затеплилась надежда. Анна почувствовала болезненное ворочанье кишок, чувство голода неприятным комком подступило к горлу.

Сонно помешивая холодную лапшу с искусственным запахом арахиса и карри, Анна представляла, как могла бы сейчас освежаться под безлимитным горячим душем или завтракать синтетическим мясом под соусом. Погружение в мечты, не сильно изменившиеся с юности, приятным теплом разлилось по уставшему телу, нахлынувшие ощущения казались чрезвычайно правдоподобными.

– Ист-сити – город мечты, – сладким голоском, полным обещаний, повторила она лживый слоган рекламы, что когда-то влекла в этот город наивную молодежь. Затем бросила одноразовое мокрое полотенце в утилизатор и посмотрела на свое довольное отражение в запотевшем зеркале отдельной ванной комнаты.

«Работа подождет, теперь мне незачем торопиться».

– Только вкус у мечты… тьфу… дерьмовый! Из чего… делают… эту дрянь? – возмутилась Анна и