Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

— Может случиться непоправимое, и я даже не знаю, чем помочь. Но я... я помогу! Не знаю, чем, но... Ты должен уйти отсюда немедленно. И я, конечно, с тобой. Страшная опасность грозит тебе!

Он слабо улыбнулся в бородку, которая уже начала седеть.

— Успокойся, девочка. Я знаю все опасности этого города, я живу здесь почти всю свою жизнь, и ничего нового с собой сюда ты не принесла.

— Нет! Я везде приношу с собой Барбриджа.

— Барбриджа? Это того безногого ублюдка? Ты же его убила!

— Неважно, долго объяснять. Я везде приношу с собой опасность, и для близких людей — в первую очередь. То, что я пришла сюда, я, можно считать, тебя убила.

— Ты забыла, не поняла, — сказал Осмунд, помолчав. — Когда ты приходила в другие места и приносила с собой опасность, в чем я сомневаюсь...

— Я... ты не знаешь!

— Помолчи. Когда ты приходила туда, ты, допустим, приносила с собой опасность, но это была опасность, взятая отсюда, из Хармонта. Сюда ты не можешь принести никакой новой опасности, у тебя ее просто нет. Не бойся за меня, ничего со мной не случится, просто послушай, зачем я тебя позвал.

И он уставился на меня своим странным, неповторимым взглядом, с головой набок, из-под брови, даже не знаю, как объяснить, и никогда не знала — не упорным, не обволакивающим, вообще никаким из тех, про которые я читала в книгах, даже когда и не понимала, про что говорят люди, описывая тот или иной взгляд. Взглядом, полным симпатии, но в то же время давящим, типа «ну-ка, вот он я, весь в твоем распоряжении, но и ты тоже, и ты тоже, заметь, в моем...». Что-то в этом роде, не знаю, но всегда очень приятно.

Это действительно было очень приятно, надежно как-то и хорошо, я поверила ему сразу и успокоилась, какие там барбриджи, я дома, здесь полно барбриджей, и ни мне, ни Осмунду они ничего не смогут сделать, даже если и попытаются, потому что нас теперь двое, я и Осмунд, великая для Хармонта пара, им даже и пытаться не стоит, ничего у них не получится — что-то в этом роде я ощущала.

Он не спешил сообщить то, зачем позвал меня в это кафе, он, похоже, раздумывал, с чего бы ему начать, я-то сразу бы все вывалила на его месте.

— Расскажи сначала, как ты все это время жила, — наконец попросил он.

— Как жила, — ответила я, подумав. — Плохо жила, полиции боялась, убийство на мне, ты слышал, наверное (он кивнул), да еще Барбридж этот... на одном месте долго никогда не задерживалась, так ничему и не научилась. Не встретила никого. Почти никого. Всегда очень боялась принести вред.

— Барбридж... — усмехнулся Осмунд и покачал головой.

— А, да, вот еще что!, — сказала я, вспомнив, что очень хотела именно это Осмунду рассказать. Именно Осмунду, потому что иначе некому, а кому-нибудь все равно надо. — Я ничего не понимаю.

Осмунд в тот момент отвлекся на свой остывающий стейк, но тут вскинул глаза, удивленно и настороженно.

— Чего не понимаешь?

И вдруг я забыла все слова, всю свою такую отлаженную речь, которую готовила, пока ехала в Хармонт, и, в сущности, всю жизнь готовила, только не сознавала, все забыла, поэтому получилась пауза, во время которой мы опять сыграли с Осмундом в страшные гляделки. Потом плюнула на все и начала.

— Я вот чего не понимаю. Я не понимаю, куда это я попала. Ты знаешь, все это время, пока я металась по городам, я каждый раз первым делом приходила в библиотеку. Я так много читала, Осмунд, я очень люблю читать, сейчас-то я по библиотекам не хожу больше, незачем, у меня теперь у самой в планшете большая библиотека, 46 гигабайт, если все вместе...

— Прилично, — вставил Осмунд, причем с таким видом, будто никогда не прочитал вообще ни одной книги.

— Я еще много не прочитала, — продолжила я, почти не заметив, что он меня оборвал, — но понимаю только одно. Понимаю только одно — ни в одной книжке того, что мне нужно, нет. Даже в Библии, даже в Коране и прочих священных книгах, я даже до них добралась когда-то, я уж не говорю о великих писателях, древних и современных. Я ведь не девочка, я читаю давно. Ни одна книга не объяснила мне, да и вообще никто не объяснил, даже ты, что это за мир, куда я попала.

Он слушал меня с таким видом, будто хотел сказать — ну, ну, дорогая, продолжай, пожалуйста, сейчас все разъяснится! Взбодренная его взглядом, я продолжила.

— Нет, Осмунд, я понимаю, что я урод, урод в квадрате, — из-за болезни своей, шерсти этой, от которой меня тошнит, и прочих уродств, которые я, спасибо тебе, с самого начала научилась скрывать, и еще урод потому, что во мне сидит этот самый Золотой шар, мне не надо его, мне не надо его, мне так не надо его, Осмунд, я так хочу от него избавиться!

Он кивнул.

— И от того, что я урод, я другая, я вроде как инопланетянка, а, может даже, и вообще инопланетянка, кто знает, но это совсем неважно, важно то, что вот, я попала в этот мир, я пытаюсь к нему приспособиться, пытаюсь его понять, а он меня все время обманывает. Я все время строю сценарии своей жизни, а они не сбываются, никогда! Я ничего в этом твоем мире не понимаю! Я не понимаю, почему делать добро — больно, а убивать никакой боли нет.

И в этот момент, момент, когда к горлу подступала истерика, когда я готова была сама не знаю, на что, Осмунд кивнул, ладонью показал «Замолчи!» и сказал:

— Вот это вот и есть самое главное, ради чего я тебя позвал.

Вы бы на моем месте оторопели. Что я и сделала.

— Тут вот какая штука, дорогая моя Мария, — сказал Осмунд задушевным голосом и глядя на меня своим взглядом неповторимым. — То ли оттого, что ты, как ты говоришь, урод, то ли из-за твоего Золотого шара, а скорей, просто оттого, что ты такой человек, один на тысячу или даже