Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

и только здесь. Без тебя — тут он сделал рукой приглашающий жест — без тебя миру моей версии обойтись никак невозможно. Как, собственно, и тебе невозможно обойтись... скажем так... без Хармонта. Как это в наших боевиках все время толкуют: «Приди, дорогая, и спаси мир!».

И замер, выжидательно на меня глядя. Разочарование, если это можно назвать таким простым словом, было настолько сильным, что если бы он сказал хоть что-нибудь еще, я бы, наверное, встала и не прощаясь ушла. Но он замолчал, ожидая моей реакции, и по тому, как он смотрел на меня, понятно было, что восторженной или хотя бы доброжелательной реакции он не ждет.

Пришел парень в зеленой бандане с двумя стаканчиками бурбона в руках - один, получается, для меня. Не прекращая играть в гляделки, Осмунд положил на стол четыре доллара, все так же молча, парень взял деньги, но не ушел. Помявшись, он тихо проговорил:

— Ребята, нам совсем не нужны неприятности.

— Не уйдешь — будут! — сказал Осмунд, и парень немедленно испарился.

— Ты не по адресу обратился, Осмунд, — сказала я тогда. — Меня тошнит от одной только мысли спасать миры. Я, конечно, ничего в этом мире не понимаю, но на полный идиотизм у меня чутьё. Я не понимаю, на что ты рассчитывал. Меньше всего на свете я бы хотела тебя обидеть, но... но давай поговорим о другом.

Осмунд вдруг опять улыбнулся своей особой любовно-иронической улыбкой из-под брови.

— Другого я и не ожидал, моя дорогая! Ты такая, как я и ждал.

А после этого улыбка исчезла, он посерьезнел и даже помрачнел, так просто читались эмоции на его лице!

— Тебе не придется спасать миры, тебе вообще ничего не надо будет делать, — сказал он, — просто оставайся здесь, тем более что в Хармонте тебе будет уютнее, чем где-нибудь еще.

— В Хармонте?!

Меня ужас пробирал от одной только мысли оставаться здесь хотя бы на лишнюю минуту.

Ужас мой вроде как бы передался ему, он схватился за голову, буквально на секунду, и тут же снова впился в меня глазами.

— Я всё понимаю, я всё понимаю, девочка! Ты даже не представляешь, насколько хорошо я всё понимаю, но послушай, послушай — это ведь правда, это ведь правда из правд, что нормально... ну, относительно нормально... ты можешь жить только здесь. И здесь.... И здесь, и здесь, и здесь... это единственное место, где ты нужна, где без тебя.... Извини за высокие слова, других нет, здесь единственное место, где без тебя невозможно обойтись, а, может быть, извини опять за высокие слова, других подобрать сейчас не могу, это единственное место, где ты всему миру нужна. Ну, такая карта, такая карта тебе легла в этой жизни, Мария моя родная!

Так истово, так бессвязно он говорил, что вся эта истовость и бессвязность передалась мне, словно так же, как передался ему мой ужас, я чуть не заплакала, хотя никогда я этого не делала, не делаю и делать вроде не собираюсь, и я сказала:

— О чем ты? Не понимаю.

Он уткнул в мою сторону указательный палец и начал им качать, вверх-вниз, вверх-вниз, словно слов не мог найти для меня. Потом успокоился, заговорил все-таки.

— Еще немножко философии, ты меня извини.

Я поморщилась и пришла в себя, но все-таки продолжила слушать.

— Это, конечно, версия, — суматошно заговорил он, — версия, в которой я не то что уверен, но про которую точно знаю, что она правда... то есть всего лишь версия и не больше того, хе-хе. Но вот я говорил сейчас, что версии, а, значит, и вытекающая из них ненависть, неистребимо присущи человеческому миру, это уничтожающее начало, но мир как-то все-таки с ним живет. Живет! Равновесие какое-то получается, которое несмотря на, позволяет человечеству продолжать жить.

Он вдруг закашлялся страшно, умоляющие глаза, отдышался, я все время молчала, потом продолжил:

— И вот представь — вдруг появляется эта Зона. Всякие гадости, всякие подарки, и, говорят, это инопланетяне случайно оставили. Может быть, я не знаю, так удобно все на инопланетян сваливать, но только я думаю, и это даже не версия, подозрение просто, что инопланетяне здесь ни при чем, что это продукция местного производства, что это просто... ну, как сказать, я не знаю... что это просто, это просто взбунтовавшийся мир. О котором ни ты, ни я, и никто на свете ничего толком не знает. Мы живем по своим версиям, все нормально им соответствует, а потом что-нибудь случается, и наша версия летит к черту. И Зона — это то, что с нами случилось, это то, что полетело к черту, только уже в глобальном масштабе. Маленькие подарки и большие гадости, а? Ты думаешь, спрос идет на подарки? На гадости! И чем страшнее гадость, тем больше спрос, там такие уже деньга дают, что самому жутко. Ненависть вышла из положения равновесия, ты только посмотри, что творится сейчас в мире (я не смотрела, не знаю, я, дура, все больше книжки читала), и все это идет отсюда, из Зоны.

Опять закашлялся, он явно нездоров был, слезы на глазах появились, отчаянные глаза, что-то с ним творилось, с Осмундом, чего я не понимала. Он словно бы спешил мне сказать что-то самое, по его мнению, главное. Откашлялся, опять уставился на меня.

— И вдруг, — говорит он. — И вдруг. Даже подозрительно, а я, знаешь, не очень верю во вдруг. Но все-таки именно вдруг появляется в Зоне какой-то Золотой шар, исполняющий любые желания, а? Ну, шар, ну, из металла, ну, желания исполняет, желания того, кто к этому куску металла подойти умудрится, ничего такого глобального, очередное зонное чудо. Но тут вдруг вот. Но-тут-вдруг-вот он становится просто куском металла и передает свои функции человеку. Не знаю зачем, просто не понимаю, но ведь это неважно, правда? Важно то, что человек этот, для одних предмет поклонения, для других предмет ненависти, становится всем известен...

— И все начинают охотиться на него. Упорно, безостановочно, десятилетиями, и конца этом не видно, — сказала я.

Я внимательно слушала Осмунда, я не понимала, к чему он ведет, но заранее знала, что то, до чего он в конце концов доберется, будет мне не подарком, а приговором. Я не понимала его логики, но она меня раздражала.

— И все начинают охотиться на него, — повторил Осмунд и досадливо поморщился. -Ты меня