Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

Я протерла глаза, размытость уменьшилась, и тогда я поняла вдруг — что-то с памятником не так, что-то не совпадало с фотографией, которую я видела. Вроде бы и такой, и гордый, и со штуковиной, но словно не так повернут, и табличка у ног словно поменьше, боком, и не разобрать букв.

Это показалось так важно, что забыла даже толпу, подошла ближе — и не поняла ничего. Потом разобрала, но подумала, что такого не может быть. Я и сейчас так думаю, что такого не могло быть, но было, и ничего с этим поделать я не могу.

Памятник был такой же, как и на фотографии, точно такой же, разве что, может быть, повернут чуть-чуть не так, но я могла просто и не запомнить, как он повернут, да и неважно, главное было в надписи. Потому что надпись у ног моего папы гласила: «Великий сталкер Осмунд Захария Коскинен, 1959-2002».

Я даже и не знала его фамилии. Коскинен, и вдобавок к тому Захария. Этот челентано не был похож ни на Осмунда, ни на папу. Но раньше он изображал папу, а теперь почему-то Осмунда. Я ничего не понимала. Две тысячи второй год давно уже прошел, и если верить... хотя, впрочем, почему верить?... но все-таки, если верить табличке, то я разговаривала не с Осмундом, а с мертвяком или с чем-то типа моего Барбриджа, который и есть, и нет.

И еще — я почему-то сразу и навсегда поверила, что табличка не соврала.

Не в страхе, а в недоумении, с незаданным вопросом я обернулась к толпе, и тут она взорвалась.

То есть не взорвалась — заорала, да так, что меня обдало пышущим от нее ужасом. Сзади бешеная ненависть, впереди такой же бешеный ужас — это, я вам скажу, ощущение не из сладких. В толпе, сразу в четырех местах заработали мясорубки, а с одним из толпы даже загарка случилась, кто-то просто упал в корчах, и над всем этим зуда, страшная, изматывающая зуда, она и на меня навалилась, тоже я чуть не взвыла, хотя и далеко я от них была. Мертвяки ногами затопали, словно бы заплясали, а Барбридж, как стоял, так и стоит, с ненавистью на меня глядя.

И, главное, не разбежался никто, их Зона убивает, а они стоят, ждут чего-то, вот так у них всегда.

Ничего я не поняла, очень страшно было, и я подумала, что мне здесь в Хармонте больше нечего делать, здесь даже Осмунда не осталось, да и не было здесь его, как выясняется из таблички на памятнике, только родной дом в окружении совершенно чужого города.

Страху было столько, что он уже и не чувствовался, на миг показался нормой. Я вообще ничего не чувствовала, словно замороженная была, знала только, что надо убираться отсюда, что надо идти к Мяушечке, и я пошла, прямо сквозь толпу, сквозь все ее ужасы, все ее страхи, всю ее ненависть.

Они расступились, шатнулись в стороны, и потом снова за мной. Уже не орали, только вскрикивали все реже и реже, стала их отпускать Зона. Шли, словно околдовала я их, словно заворожила чем-то, а мне только одного хотелось, убраться поскорей из этого абсурда, пусть даже и в старые времена, о которых мне и вспоминать тошно.

Мелькнуло — это ведь их Осмунд предлагал мне спасти. А мне не было до них никакого дела.

Никогда не спасайте мир, пусть он сам о себе заботится!

Я пошла к отелю, и они все за мной, и опять толпа умножалась, со всех переулков спешили люди, но я уже не обращала внимания, правда, вдруг что-то мне показалось, что не сама я иду, а какая-то сила меня ведет. Подумала, что за глупость, даже очнулась немного от этой мысли, решила для проверки на всякий случай свернуть куда-нибудь в сторону, остановилась, и сразу же заболело сердце.

Точней, не так — сразу же вспомнила, что оно болит.

Двинулась вправо, сильней заболело, влево — та же история. Вот, думаю, незадача, но заморачиваться не стала, подумала, что так и так все скоро закончится, как только я за руль сяду и умчусь на самой большой скорости от этого ужасного города, и никогда больше сюда не вернусь, ни за что на свете, пропадай оно, чувство лона маминого, не стоит оно того, чтобы такие страхи терпеть. А даже если и стоит, не вернусь я сюда ни за что на свете. Прощайте, мама и папа, не там вы меня родили!

Мяушечка, машина моя, стояла там же, где я ее и оставила, в небольшом проулочке, от отеля справа, но я туда не пошла. Во-первых, боль не пустила, вела меня именно ко входу в отель, а во-вторых, да наплевала бы я на боль, знала ведь, что Золотой шар не отдаст меня смерти, проведет сквозь муки инфарктные, но в живых оставит, и потому пошла бы и села за руль, и умчалась бы отсюда все равно куда, как и мечтала, но вот только поняла я, что с машинкой моей что-то недоброе, что нельзя туда, что и Мяушечку у меня отняли.

Мне бы собраться и подумать, может быть, что-нибудь и придумала бы, но от этой последней потери я совсем растерялась и потому послушно пошла туда, куда вела меня сила сердечной боли, то есть ко входу в отель, хотя мне в отель совершенно было не нужно.

Я еще раз сжала в кармане слоника и вошла.

Я думала, что ужасом и абсурдом меня больше не удивить. Но я ошибалась.

Рецепшен был переполнен народом. Я думаю, это были все постояльцы отеля. Многие из них сидели вдоль стен и окон, и даже перед лифтом на откуда-то принесенных стульях.

И все они были мертвы.

Одни сложились вдвое, головами на колени упав, другие откинулись на спинках стульев, головы набок, третьи, их было много, вообще лежали на полу, лица искажены были немыслимыми предсмертными страданиями. Был здесь и модный сталкер, теперь в банном халате. Он сидел на стуле широко ноги расставив, супруга лежала рядом, уткнувшись лицом в его домашние туфли.

Единственным живым человеком был этот парень, которого я утром спасла — то ли Эрвин, то ли Эдвин, не помню. Он все так же сидел в компьютерном