Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

Пахло озоном и мочой.

Я так до сих пор и не поняла, что это было.

Подгоняемая силой сердечной боли, я прошла мимо, поднялась на свой этаж, вошла к себе (дверь в номер была широко распахнута) и села в кресло, которое у окна.

И это кресло стало тем местом, из которого я обречена спасать мир.

Итак, я сижу в кресле, в номере, который сняла в тот злосчастный день, когда приехала в Хармонт. Кресло не очень мягкое, но это ничего, я к нему привыкла.

Я никогда не сплю. Когда я в этом кресле, не хочу спать, а я в этом кресле всегда, так что... Наверное, здесь какая-то особая точка, наверное. В этом кресле я никогда не ем и даже не пью воды — мне этого тоже не нужно, Золотой шар заботится обо всем. Я вообще-то даже в туалет не хожу — незачем.

Это кресло — вся моя жизнь. В принципе, я могу покинуть его, встать и отойти, ненамного, но отойти, боль не такая уже и сильная, да и не боюсь я ее. Сама не знаю почему, я просто не хочу вставать с кресла. Может быть, потому что некуда мне идти, а здесь хотя бы иллюзия, что от меня польза. Поэтому я и говорю, что это кресло — вся моя жизнь. Сколько бы она ни продолжалась. Я до судорог боюсь того, что она может продлиться вечно. Став Золотым шаром... нет, не так... Золотой шар стал частью меня, но не мной... так вот, став, с этим уточнением, Золотым шаром, я получила смысл жизни и место для этой жизни. Местом стало кресло, смыслом — спасение миллионов людей, которых я не знаю и даже не видела, и многие из которых до дрожи ненавидят меня. Если, конечно, Осмунд или то, что выдавало себя за Осмунда, говорил правду. Но даже если он говорил правду, удовольствия эта правда мне не приносит. Повторяю, никого из этих миллионов я не знаю и никогда не узнаю, а те, кого я знала, те, кого я любила, и даже те, кого ненавидела всей душой — всех их забрал Золотой шар. Я уверена, что их забрал Золотой шар.

Во всем мире нет ни единого человека, кого бы я знала хоть сколько-нибудь хорошо. Есть, правда, дядя Айвен, если он только жив, но мне до него не добраться, а сам он здесь не появится, так что его как бы и нет тоже. А так... Тысячи, десятки тысяч людей проходили мимо меня за время моих скитаний и сразу же исчезали, и словно бы умирали, навсегда умирали, я не успевала их запомнить, даже заметить не успевала, промелькнули и всё.

Все они умерли для меня, умерли, умерли, родиться даже не успев, умерли! И именно ради их спасения я сижу, прикованная к одному и тому же месту. Я бы, наверное, огорчилась, если б узнала, что никакого спасения этим людям я не несу, только вот не думаю почему-то, что упала бы в обморок от разочарования.

Слоника я выбросила давно — он лежит там, в углу комнаты, справа от двери, за минибаром, и это хорошо, потому что я не хотела бы видеть его. Никогда. Знать, что он есть — нужно. Но не видеть.

И вот еще. Инфаркты больше не посещают меня, хотя сердце болит почти постоянно, но чтобы инфаркты — нет. Я, наверное, все-таки исполняю чьи-то желания, и я по-прежнему не знаю, что это за желания. И те, чьи желания я исполняю, так же, подозреваю, не знают этого. В этом я отличаюсь от бога — мне не надо молиться, не надо падать на колени передо мной, даже знать меня незачем, не то что просить. Они ничего не знают, и я ничего не знаю. Знает только Золотой шар, за всех знает, и за меня тоже. Хотя я об этом никого не просила. Даже его.

Со мной, я думаю, ему легко — ведь у меня вообще нет никаких желаний.

Тут еще вот что. Они не знают, но думают, что знают, потому что им сказано. Версии, как говорил Осмунд. И поэтому ко мне постоянно приходят люди. И странно — одни приходят в образе Стервятника Барбриджа, другие в образе Осмунда. И только они, эти двое, и больше никаких других лиц, даже скучно становится иногда.

Никаких эмоций эти двое у меня не вызывают. Они приходят, то один, то другой, начинают жарко благодарить или наоборот, с тем же жаром обвинять меня в чем-то, о чем я ни слухом, ни духом, смешно бывает, когда они говорят о себе как о женщине, но я не смеюсь, я на все — и на благодарности, и на проклятия — киваю благосклонно и говорю: «Идите, я вас услышала».

Я спасаю мир, который меня не принял и который мне не слишком понравился, за исключением некоторых моментов. Я сижу в своем идиотском кресле и, как идиотка, думаю, что спасаю мир, полный идиотов и мудрецов. Мир, до которого мне нет никакого дела, но, повторяю, было бы грустно, если бы оказалось, что я не спасаю даже его.

И я больше не читаю книг. Аккумулятор моего планшета давно разрядился и мне лень заряжать его.

И еще хорошо то, что мне больше не надо бриться - такая проблема была выбривать веки, там волосики особенно тонкие, и не всякое лезвие их берет.

Вторая жизнь Генри Моргана

повесть

Пират Карибского моря пресловутый капитан Генри Морган в глубине души был человек нерешительный и ранимый, только об этом никто не знал. Морган скрывал свой недостаток самым тщательным образом, опасаясь немедленной расправы со стороны пиратствующих коллег. Потому что в реалиях нашей истории капитан Морган был на самом деле вовсе не капитан Генри Морган, а старший лейтенант запаса Генрих Константинович Моргунов, сорокашестилетний заместитель начальника отдела в одной из наших космических фирм, попавший в шкуру пирата и притворившийся им.

Моргунов и сам не понял, как произошла эта «пертурбация», он вообще никогда не думал, что с ним может произойти что-нибудь необычное, но вот поди ж ты - произошло, и он даже не