Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

и примут, — заявил Квемелин. — Не забудьте, это не настоящие пираты, а компьютерная симуляция, для них вы и Морган — одно лицо. Во-вторых, все, что вам нужно знать, вы уже знаете. Все необходимые вводные вы получили сразу, как только вошли в эту каюту.

— Как?!

И тут только Моргунов сообразил, что «вводные» ему действительно стали откуда-то известны. Оставаясь исключительно Генрихом Моргуновым и никем больше, он знал теперь многое об адмирале Моргане, словно о себе самом, знал, куда он направляется, что за флотилия с ним идет и сколько пиратов в его распоряжении. Знал в лицо всю сотню отданных под его начало бойцов, всех капитанов и их помощников, знал также судового врача, который совсем недавно выводил его из запоя. Словом, знал, с кем, о чем и, что самое главное, как ему следует сейчас разговаривать.

— И не забудьте, это как компьютерная игра, — сказал Квемелин.

— Да, все понарошку.

— Ну, не то чтобы понарошку, здесь все по-настоящему, как в реальной жизни, только убить вас здесь невозможно, у вас бесконечное количество жизней. Каждый раз, когда с вами случится что-то фатальное, вы будете мгновенно перенесены в вашу каморку.

— Понял, — Моргунов устремился к двери, ему не терпелось посмотреть на свою команду.

— Переоденьтесь сначала, — остановил его Квемелин. — И вот еще что!

Тон был такой, что Моргунов даже испугался.

— Что? — спросил он, глядя на Квемелина.

— Да не волнуйтесь, ничего страшного. Просто тут, как в сказках, всякие табу. Например, отсюда в свой мир ничего выносить нельзя. Произойдет разбалансировка и дверь в каморку закроется. То есть станет обычной дверью, и вы уже сюда не вернетесь.

— Ясно, — сказал Моргунов. — Ну, где тут мой камзол?

Стоя на палубе перед тремя десятками отъявленных ублюдков, Морган вдруг почувствовал себя решительным и неранимым. Такого с ним не было никогда, и это чувство ему понравилось. Злил немного брошенный искоса иронический взгляд Квемелина, стоявшего рядом, теперь он знал, что это его главный помощник и что зовут его по-другому — Роб Головастик. Он был внимателен и изящен, свой короткий с проседью бобрик он скрывал под роскошным, под стать остальной одежде, черным париком, кажется, женским.

Остальные пираты выглядели совершеннейшим сбродом. Одеты они были кто во что горазд, но часто одежды их, изорванные и грязные, носили на себе признаки былой роскоши. Каждый, впрочем, был при оружии — при сабле или длиннющем, с полтора метра, ружье, — и у каждого с пояса свисал большой кожаный патронташ с отделениями для пуль и для пороха.

Все молчали.

— Так, господа пираты, — спокойным, даже увещевающим тоном начал Моргунов, — господа флибустьеры, буканьеры и прочие паразиты морей!

Тут он осекся, внезапно сообразив, что говорит не на русском, а на каком-то справном английском. Пауза, впрочем, оказалась кстати драматической. Пираты, не привыкшие к такому тону, одновременно оскорбительному и торжественному, насторожились и приготовились слушать очень внимательно.

— Отредактировали меня! — усмехнувшись, подумал он. И продолжил:

— Сейчас мы с вами обсудим то, о чем вы и сами знаете, но не обсудить невозможно. Вы, например, знаете, что мы идем на Панаму, что поход очень опасный, но добыча там будет очень богатая, никогда и ни у кого такой добычи не было и не будет. Все капитаны уже согласились на этот поход, но сейчас нужно будет скрепить это согласие клятвой на Библии и подписью. Также должны мы будем договориться с вами о долях.

Здесь внимание слушателей утроилось.

— Условия такие же, как всегда, но с маленькими поправками.

— С какими еще поправками? — недовольно буркнул Раймон Беззубый, капитан французского барка «Тулуза», яростный всклокоченный человечек, обиженный всем миром и продолжающий ждать от него обид.

— Услышишь! Так вот. Как всегда, из общей добычи мы выделяем по сто реалов каждому плотнику и по сто пятьдесят каждому лекарю.

— Вроде же по двести лекарям обещали! — опять не удержался Раймон.

— Можешь доплатить им из своей доли, — отрезал Моргунов. — Дальше! Опять же лекарям на бинты и снадобья — по двести реалов на судно. Барки — сто пятьдесят реалов. Теперь раненые. Потеряет правую руку или двигать ей больше не сможет — платим шестьсот реалов или шесть рабов или сколько он там хочет рабов, но чтобы каждый по сотне. За левую руку — пятьсот реалов или пять рабов. За правую ногу пятьсот, за левую четыреста. Дальше буду говорить в реалах, но, сами понимаете, можно и рабами, если кто захочет. За потерянный глаз или палец — сто реалов. Да, чуть не забыл. За две потерянных или парализованных руки — сто восемьдесят, за две ноги сто пятьдесят. Все это вынимается из общей добычи, остальное делим на доли, каждому по одной. Капитанам выделяем по пять долей, адмиралу, то есть мне — десять долей. Еще пять долей моему помощнику. Кажется, все так.

— А почему капитанам по пять долей? В прошлом походе по шесть было. Да и адмиральских вроде восемь долей было. А? — спросил Уго Красавчик, капитан «Надежды» с двумя жуткими сабельными шрамами на лице.

— Если Панаму возьмем, там такие доли будут — за жизнь не пропьешь.

— Пропью, я любую долю пропью, — проворчал Уго.

— Теперь, как всегда, — продолжил Моргунов. — Каждый капитан подтверждает свое согласие на поход и на распределение долей клятвой на Библии и подписью.

Квемелин достал откуда-то рулон сероватой плотной бумаги, мешочек с песком и перо диковинной птицы — какого-нибудь местного, особенно зазнавшегося павлина. Пираты, вздыхая, стали подбираться поближе. И тут подал голос Раймон Беззубый:

— А я, между прочим, своего согласия еще не давал! - наисварливейшим тоном закричал он. — Я сказал, что в принципе мы не против, но надо подумать. Мы все вольные пираты, и никто заставить меня не может, пока я сам не соглашусь, даже самый распровице-адмирал сэр капитан Джон Морган. К тому же такой страшный поход. Неделю, а то и две нам, морским людям, тащиться по чертовой суше, где сплошные лианы, змеи и комары, а потом брать штурмом город, самый укрепленный во всех Индиях. Да съешь меня акула! Это ж какой риск, смерть верная, а подумать не дают!

Дерзкий напор Раймона смутил Моргунова, он, по вечной нерешительности своей, поддался было панике, однако вмиг опомнился. «Ну уж нет! — подумал он.