Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

в город, спрятались за хорошо укрепленные баррикады и там, наконец, встретили свою смерть. Все было так стремительно, неизбежно, Моргунов уже сам не помнил себя, мчался вперед со всеми вместе. Квемелин, который все время держался рядом, пытался как-то удерживать его: «Ты же Морган, ты адмирал, ты командовать должен!».

— Отстань! — хрипел Морган и снова мчался вперед. Вокруг оглушительно бухали мушкеты. Морган тоже побаловался ими, Квемелин был тут как тут, подавал свежезаряженные, это немного Моргана развлекло, но разве только немного.

Бабах, и нет проклятого испанца, еще бабах, и проклятой испанки нет, кровь брызнула, по щеке задела, эх, как хорошо было стрелять, пусть даже из такого древнего и несовершенного средства. Насладился Морган, даже поморщился.

Саблей Морган не пользовался, хотя и умел, специально ходил тайком от матери к одному фехтовальщику еще в юности, но тот выучил его такому стилю боя, который пиратам Карибского моря не очень нравится, оборонительный стиль по местным меркам, а вот ножом... ножом наш Генри, оказывается, умел, и что откуда взялось? Он прямо волком рассекал глотки, кровь фонтанами, глаза встрах.

В полубеспамятстве подумал вдруг он, что как было бы хорошо, если б его убили сейчас, чтобы он такой, весь в крови и ярости, оказался в своей каморке, а рядом чтоб Аня, но все пули и стрелы летели мимо, он был словно заговоренный...

Панаму подожгли, хотя это и напрасно было — без пожаров много можно было бы дополнительных трофеев собрать, но уж очень рьяно сопротивлялись испанцы. Люди говорили, что Панаму приказал поджечь Морган, но он такого не помнил.

Когда уже догорал город и вечер склонялся к ночи, Морган, сидя на каменной скамье в дочиста обобранном соборе, сказал вдруг Квемелину:

— Экс, я очень хочу домой, к Ане.

— Не вопрос! — ответил ему Квемелин. — Только надо будет переодеться.

Он сидел теперь в своей каморке, и табуретка казалась ему такой же жесткой, как та каменная скамья, и запах гари не выветрился, и кровь чужая намертво въелась в поры, и так это было ужасно думать, но не думать было еще ужаснее. Он тяжело, со стоном, встал с табуретки, нащупал в темноте дверь, толкнул — там был яркий свет, и на его компьютерном кресле, лицом к нему, сидела с большими глазами Аня.

— И что это все значит? — спросила она. — Ты теперь на работу не ходишь и только в каморке своей сидишь?

— А я отгулы взял, — сказал Моргунов, морщась. — Давно ты здесь?

— Не знаю. Час, полтора... Ты сидел там, как мертвый. Пару раз табуреткой скрипнул, один раз охнул как-то нехорошо.

— И ни разу не зашла?

— Нет. Чем ты там занимаешься? Ты поэт? Сочинитель?

— Вот уж нет! — Моргунов горько усмехнулся. — Нет у меня таких талантов. Мне даже в школе сочинения всегда на тройку натягивали.

— Так что ж ты там делаешь?

— М-м-м... А я играю в компьютерную игру.

— В компьютерную игру? При выключенном компьютере?

— Да. Это такая игра. Компьютерная. Честное слово.

— И что ж ты там делаешь, в той игре? Огурцы выращиваешь? Цветочки?

— Нет, это очень страшная игра. Кровавая.

— Надо же! — сказала Аня, встала с кресла и, больше ни слова не говоря, направилась к себе в комнату. Моргунов проводил ее глазами.

У Ани была странная особенность, какой Моргунов не замечал ни у одной другой женщины — она была удивительно доверчива, принимала на веру любые объяснения Моргунова, какими бы нелепыми они ни были (он иногда вынужден был приврать). И ведь не глупа была, умела складывать два и два, и даже складывала, бывало, и в нужный момент, много позже, когда ей требовалось немножко поглумиться над мужем, она прекрасно давала ему понять, что объяснения его не приняты и она восприняла ситуацию именно так, как ее и следовало воспринять. Но это случалось редко и много позже, а в момент вранья Моргунов (тоже, кстати, не самый полный дурак на свете) был всегда стопроцентно уверен, что его объяснение принято и Аня им вполне удовлетворена.

Это было что-то похожее на оруэлловское двоемыслие, с министерством правды, глубоко сидящим внутри жены. Эта и другие особенности Ани, которые делали ее особенной, не похожей ни на кого, и было главным, за что ее любил Моргунов и без чего он уже не мог обходиться. Правда, сейчас, уходя, она сделала непонятное движение плечом — то ли не поверила, то ли поверила но с досадой... Это было какое-то очень ироническое движение плечом.

В дверях она остановилась и, не оглядываясь, спросила:

— И что, ты проиграл в той игре?

— Выиграл, — сказал Моргунов. — Это было ужасно.

— Тебе не понравилось? — она стояла, застыв в двери.

— Не знаю.

И опять движение плечом, теперь уже удовлетворенное, и она ушла.

— Я ни хрена не понимаю свою собственную жену, — сказал себе Моргунов. — Я ж не хотел туда возвращаться.

Морган совсем не помнил, как они грабили остальную страну. Помнил, что что-то приказывал, помнил, что куда-то ходил, то на лодках, то на лошадях, то даже на мулах, но в единое целое все это как-то не складывалось. Приказывал, а Квемелин кивал одобрительно.

Еще он помнил взятых заложников. Пытки местных богачей он разрешал, и пытки были ужасные, но он их просто разрешал, смотреть отказывался, хотя все равно они ему снились потом, он вскакивал, как подстреленный. От заложников он требовал одного — выкупа. Помнил, как добрались до местечка Крус-де-Хуан-Гальего, где река стала слишком мелкой, и пришлось оставить там все корабли, отправленные от крепости Чагре. Туда же пираты, возвращавшиеся с Южного моря, привезли с собой с островов Товаго и Тавагилья группу пленных, и вот тогда он увидел среди них ее, эту женщину. Жена богатого купца, молодая, красивая, да не просто красивая, а самая красивая, которая только может на свете быть.

И, главное, у нее тоже была необычность, как и у Ани, Морган даже представить себе не мог, что в компьютерной игре может вдруг возникнуть подобная необычность. Это, конечно, была не Аня, совсем другая...

Квемелин сказал тогда Моргану:

— Вам бы лучше отпустить ее, у нее муж.

— Ты не понимаешь, — ответил Морган.

Он с ней то галантно на пианинах играл, то прямым текстом предлагал в койку, но она ни в какую,