Чертова дочка. Сборник. - Владимир Валерьевич Покровский

дело — кормить две тысячи глоток. Остальная флотилия пошла выбивать испанцев из крепости Чагре, что стояла в устье реки с таким же названием. Крепость была взята без особых усилий, чему Моргунов очень удивился, потому что у Эксквемелина он читал о ее штурме совсем другое; Квемелин же посоветовал не обращать внимания. «Это все-таки компьютерная игра, — сказал он, — здесь все по-другому может служиться».

И опять Моргунову почудилось, что врет Квемелин. Он только не мог понять, где неправда.

Тем временем пираты с большой настороженностью присматривались к Моргану в его новой, непонятной и совершенно непредсказуемой ипостаси. Если прежний был довольно мерзким типом, вечно пьяным, подлым и ужасно хитрым, то, по крайней мере, во всех его делах ему сопутствовала оглушительная удача. Этот же Морган почти не пил рома, вечно был спокоен и уверен в себе и, как показал случай с Раймоном, мог в любую секунду и даже без предупреждения уложить на месте кого угодно, хоть Роба Головастика, например. Противопоставить «лорд-адмиралу» хоть что-то пираты тоже не имели возможности — предоставленная ему сотня бойцов «для особых поручений» быстро превратилась в то, что в России называлось опричниками — имея долю в будущей добыче, они вдобавок подкармливались из кармана Моргана, слушались только его и по его приказу были готовы абсолютно на всё. Хоть и не развалилась в моргановской флотилии пиратская вольница с ее незыблемыми законами, но дала ощутимую трещину, и никто не знал, что с ней делать.

Еле успели обосноваться в крепости Чагре, вернулся Хуарес, гонец из Панамы. Он привез роскошный пакет, в котором, под многими обертками, хранилась бумажка с одним только словом: «Жду».

Продовольственный десант, который к тому времени уже прилично запаздывал, тоже вернулся два дня спустя после Хуареса, да причем не только с маисом, но и с дополнительным кораблем впридачу.

Морган тут же приказал выступать. Набив предварительно наплечные мешки продовольствием. Все, включая Квемелина, начали активно возражать — мол, и так людям на своих плечах придется тащить очень серьезные грузы, а тут еще продовольствие. А ведь джунгли не океан, в них полно еды, да и по пути, если верить проводникам (а с чего бы это им не верить?) должно будет встретиться, как минимум, пять селений. Моргунов в принципе знал, чем все это кончится, но решил уступить, получив на будущее козырь в виде непогрешимости своих приказов — мол, я же говорил, я же предупреждал.

А дальше началось такое, что Моргунов, который все чаше стал называть себя Морганом, уже и пожалел, что вообще ввязался в эту историю. Поход на Панаму оказался ужасно трудным, страшным и невероятно голодным. Восемь дней, которые он занял, показались Моргану бесконечными, но, закончившись, оставили после себя памяти, не более, чем на мгновение.

Как и предупреждал Морган, испанцы не оставили на их пути никакого продовольствия — они просто-напросто сожгли все пять встречных селений и увели весь домашний скот. Похоже было, что они и дикое зверье на всем пути распугали, возможно, даже с помощью индейских магических ритуалов — перед перспективой попасть в руки «инглезов» вечно воюющие между собой испанцы и индейцы объединились.

Казалось, сам лес сопротивляется пиратам — он то вдруг становился непроходимым, обрастая множеством толстенных лиан, то изрезывался глубокими оврагами, перебираться через которые приходилось долго и осторожно. И лес этот был оглушительно пуст — пиратов сопровождали одни лишь птицы. Моргунов, он же Морган, никак не мог запомнить из испанского названия, но в Европе таких точно не было. Были эти птицы похожи на что-то среднее между индюшкой и чайкой, питались падалью и отличались сильной пугливостью; они держались от пиратов поодаль, но, словно, предчувствуя будущую добычу, не отставали от них. Самое неприятное, они, эти птицы, безошибочно выдавали неприятелю местонахождение пиратов — и тех, что шли пешком, и тех, что передвигались параллельно на немногочисленных пирогах.

На пирогах тоже было не лучше, Морган попробовал. В этих выдолбленных, точней, выжженных стволах, постоянно требовалось держать, узенькие речушки, по которым пробирались пираты, были переполнены плавником, кишели крокодилами и другими не менее устрашающими тварями.

Единственный был счастливый момент, когда на четвертый день рядом с полностью выгоревшим индейским селением пиратам удалось найти схрон, где хранились шесть кожаных мешков с несучёным табаком. Кожу тут же разрезали, распяли на камнях, поджарили, разделили на полосы, и те, кому повезло, с удовольствием их схрумкали. Моргунову тоже досталась полоска, он хоть и не просил, из уважения поднесли — это было в тысячу раз вкусней ресторанного карского шашлыка. Очень жалел Моргунов, что нет рядом его адмиральской каюты с дверью в каморку — уж там бы, добравшись до холодильника, он бы оттянулся по полной!

На восьмой день они наткнулись наконец на засаду. Это было, как сообщил им проводник, индейское местечко Кебрада-Обскура, очень хорошо укрепленное местечко, откуда пиратов осыпали тысячами стрел, причем непонятно было, откуда сыплются эти стрелы. Дорога, по которой они шли, вступала в ущелье и так сузилась, что по ней едва мог пройти один навьюченный мул.

— Вперед! — дико крикнул Морган, и тут же мимо его виска просвистела стрела. — Вперед, черти!

Но им и не нужно было его приказа. Они действительно были как черти — рванулись вперед, несмотря на потери. Им, как потом выяснилось, противостояли индейцы с не очень большим вкраплением испанских герерос. И все бы неизвестно чем кончилось, если бы чья-то пуля не пробила голову индейскому вождю. Его воинство растерялось, и на том их сопротивление кончилось. Тех, кто не успел убежать, убили в ярости, не удосужившись даже по обычаю предать пыткам, чтоб узнать, где они прячут свои деньги и, главное, свое продовольствие.

Этого и не понадобилось. После Кебрада-Обскура пиратам открылась широкая долина со огромным стадом коров, а за ней — Южное море, так тогда называли в тех местах Тихий океан.

Потери оказались не такими уж и большими — десять трупов и восемь тяжелораненых. Ничто по сравнению с коровами.

— Если б ты знал, Экс, — сказал как-то Моргунов (называть Квемелина его несуществующей фамилией он отказывался решительно, Сашей или Александром звать его было тоже как-то нефинтикультяписто из-за мефистофельского имиджа, поэтому, памятуя о «Пиратах Америки», он почти с самого начала стал звать его Эксом; Квемелин, кстати, не возражал), — до чего мне не хватало все эти дни той двери в каморку из каюты моего адмиральского корабля! Как мне хотелось хотя бы на полчасика припасть к нашему холодильнику!

— Ой,