Год Урожая 7 - Константин Градов

субботний приём избирателей попросился сам и просидел его весь, от Куликова, пришедшего сверить апрельский график вывоза, до Грача, которому я показывал ответ исполкома про общежитие — очередь сдвинулась на четыре места, и Грач разглядывал бумагу так, словно искал в ней подвох, и не находил, и это его почти злило.

Вопросы Ивашов задавал редко и всегда не те, которых ждёшь. У Зинаиды Фёдоровны он спросил не про учёт, а про то, сколько лет её счётам и почему она не отдаёт их в музей при наличии калькулятора. («Счёты не ошибаются вместе с электричеством», — ответила она, и он записал.) У Бэлы — не про рецептуру, а кем она хотела стать в школе. У Кузьмича не спросил ничего: постоял рядом с ним на краю поля минут двадцать, в одинаковом молчании, и они, кажется, остались друг другом довольны.

Во вторник Валентина позвала его ужинать — не по обязанности гостеприимства, а потому что у неё накопились встречные вопросы: Ивашов днём заходил в школу, сидел на её уроке литературы в десятом классе и на перемене о чём-то расспрашивал девчонок у стенгазеты. За ужином он ел много и просто, хвалил квашеную капусту, и они с Валентиной полтора часа говорили про деревенскую школу — про то, сколько выпускников возвращается в село (трое-четверо из тридцати, и это, сказала Валентина, лучший показатель в районе и одновременно приговор), про городские иллюзии и про конкурс в пединституты. Катю он спросил только одно: что она сейчас читает не по программе. Катя сказала — Трифонова, «Дом на набережной», взяла у Сомовой. Ивашов посмотрел на неё внимательно, как днём смотрел на поля, и сказал: «Хороший выбор. Тяжёлый. После него половина бросает писать сочинения по плану». Катя засветилась так, будто ей выставили оценку выше пятёрки.

Меня он спросил один раз — в среду, когда мы возвращались с дальнего поля пешком, через лесополосу:

— Я посмотрел вашу тетрадь приёма. Шесть наказов за месяц, два исполнены, по остальным — ходы записаны. Я таких тетрадей видел много, ваша третья, где записи настоящие. Вопрос у меня простой: зачем вам это? Только без «долга депутата». Вы хозяйство на области держите, артель, сеть. Тетрадь — это часы и нервы. Зачем?

Я шёл и думал, что отвечать ему штампом нельзя — штамп он чует через газетный лист, — а правду говорить долго. Потом решил, что длинно так длинно.

— У меня хозяйство стоит на доверии. Не на дисциплине — дисциплина у всех записана, — а на том, что люди девять лет видят: если я сказал, оно происходит. Доверие — это самый дорогой фонд, какой у меня есть, и самый медленный: его наживаешь годами, а потерять можно за месяц. Тетрадь — это его учётная книга. Куликов в феврале принёс мне накладные — он проверял не молокопункт, он проверял меня. Проверка сошлась — теперь у меня в Тополеве четыреста человек, которые поверят мне в плохой день. А плохие дни будут, я их не угадываю — я их планирую, как сев.

Ивашов молчал шагов двадцать. Потом сказал:

— «Доверие как фонд» я возьму в текст. Остальное перескажу своими словами, у вас длинно. — И, помолчав: — Знаете, что у вас тут самое непривычное? У вас никто не оглядывается, когда говорит. Я тридцать лет по колхозам езжу. Оглядываются везде.

Уезжал он в четверг, тем же рейсовым, с той же сумкой. На остановке нас было двое — я довёз его на УАЗике, и мы стояли, ждали автобуса, как ждут все люди на свете, глядя на дорогу.

— Текст выйдет недели через две, — сказал Ивашов. — Заголовок придумает редактор, фотографии выберет секретариат, пару абзацев снимет цензор по привычке, даже если снимать нечего. Но главное останется, я так пишу, чтобы главное нельзя было снять. — Он поправил сумку. — И вот что, Павел Васильевич. Я вам скажу то, что говорю одному человеку из двадцати. После публикации у вас начнётся другая жизнь, и к ней нельзя подготовиться, можно только знать заранее. Вам будут писать. Вам будут завидовать. На вас будут ссылаться люди, которых вы никогда не видели, в спорах, о которых вы никогда не узнаете. Вы станете аргументом. С человеком, который стал аргументом, спорят иначе, чем с человеком. Это всё.

— А если я не хочу быть аргументом?

— Поздно, — сказал Ивашов без сочувствия, но и без злорадства, как сообщают прогноз. — Вы им стали в тот день, когда зарегистрировали артель первыми. Я только опубликую то, что уже произошло.

Подошёл автобус. Ивашов пожал мне руку — рука у него оказалась неожиданно крепкая, рабочая — и уехал, и больше я его никогда не видел, а очерк его потом перечитывал столько раз, что выучил, как когда-то учил уставы.

* * *

Очерк вышел через две недели, восьмого апреля, в среду. Назывался «Хозяева» — на разворот, с тремя фотографиями: Андрей в кабине на первой загонке, Антонина в цеху у чанов и тетрадь в коленкоре крупным планом, раскрытая на куликовском развороте, — снимал Ивашов, оказывается, сам, маленькой камерой, которую я у него так и не заметил.

Про меня там было меньше, чем все ждали, и это было лучшее, что можно было сделать. Очерк был про деревню, которая работает, как дышит; про скотника, который проверяет депутата накладными; про старика, который передал кабину сыну и встал на край поля; про бухгалтера со счётами и сорокавосьмилетнюю абитуриентку. Фраза про доверие как фонд стояла в самом конце, и стояла она так: «Здесь поняли простую вещь, которую не выпишешь ни в каком постановлении: хозяйство стоит на доверии, а доверие — фонд невозобновляемый».

Деревня прочитала очерк за день. Антонина сказала про свою фотографию: «Толстая вышла. Зато чаны блестят». Лиза в магазине вырезала разворот и приколола над прилавком, между графиком завоза и санитарными правилами, — и он провисел там, выгорая, до самой осени. Грач, говорят, купил три экземпляра. Кузьмич про себя в газете не сказал ничего. Но газету, по словам Тамары, сложил и убрал за божницу. К старым письмам с фронта.

Дальше началось то, о чём предупреждал Корытин.

Телефон правления звонил три дня не переставая. Звонили председатели — из Белгорода, с Полтавы, из-под Омска. Спрашивали одно и то же. Как оформляли артель. Как считали паи. Правда ли про цену сырья. Звонил облисполком: готовьте справку об опыте. Звонило областное телевидение: когда можно со съёмочной группой. Звонил Тополев: «Дорохов, у меня тоже телефон обрывают — что отвечать?» Отвечать правду, сказал