Год Урожая 7 - Константин Градов

Кольца, к слову, были не магазинные — это знала уже вся деревня. Верины девчонки из хирургического отделения сложились и заказали их у курского мастера, и на внутренней стороне, говорят, была гравировка, содержание которой Вера не сказала даже Зое. Деревня сошлась на том, что это правильно: что-то в семье должно принадлежать только двоим.

Колька стоял в новом костюме, тесном в плечах, — плечи у него за два года на ферме раздались так, что отцовский довоенный крой не годился, шили в райцентре, — и левая рука его, та самая, с плечом, собранным курскими хирургами, лежала на Вериной руке ровно и не дрожала.

Я смотрел на эту руку и думал о том, о чём в такие минуты, наверное, думала половина деревни, только все молчали. Что в восемьдесят третьем эту руку собирали по частям. Что Зоя два года получала письма, написанные чужим почерком под диктовку, потому что свой почерк у Кольки тогда не работал. Что Витьку Самохина, с которым Колька уходил из этого же сельсовета одним днём, расписывать не довелось и не доведётся. Гроб «не открывать» стоял в этом же клубе четыре года назад, и столы тогда сколачивали те же руки из тех же щитов — та же деревня, тот же плотник.

Колька, я знал, в четверг ездил в район — не по свадебным делам. Он ездил на кладбище, где Витькина плита стояла во втором ряду от входа, и что он там говорил и говорил ли — про то никто не спрашивал, а сам он сказал об этом одной Вере, а Вера — никому, и деревня узнала об этой поездке так, как она узнаёт всё: от шофёра автобуса, который промолчал бы под любой подпиской, но не под понимающим взглядом тёти Поли.

Об этом не сказал никто. Ни тостом, ни словом. Только когда молодых вывели на крыльцо сельсовета и деревня закричала и захлопала, Зоя Маркова на одну секунду повернула голову — туда, через улицу, где на доме Самохиных, как всегда к маю, висел свежевыкрашенный почтовый ящик, который Фёдор Самохин красил каждую весну, словно ждал письма. Клавдия Самохина стояла у своей калитки, не подходя. Зоя через всю улицу посмотрела на неё, и Клавдия наклонила голову — благословила, — и обе заплакали на расстоянии друг от друга, и деревня сделала вид, что не видит, потому что есть вещи, которые деревня умеет не видеть лучше, чем любая разведка мира.

А потом Клавдия подошла и села за стол — на дальнем конце, но за стол. Четыре года не садилась ни за один. Это и был главный тост этой свадьбы, и произнесён он был без единого слова.

* * *

Подарки молодым выставили, по обычаю, на отдельный стол у крыльца, и стол этот к середине дня являл собой полный срез нашей жизни восемьдесят седьмого года. Колхоз подарил главное — ключи: Кольке с Верой отходила половина нового двухквартирного дома на верхнем конце, того, что строили с осени под молодых специалистов, и решение правления на этот счёт было, не скрою, одним из самых приятных документов, какие я подписывал за год. Артель — её представляли Артур с Бэлой, приехавшие из Курска к полудню, — поставила на стол холодильник «Саратов», и Артур при вручении сказал единственную за день официальную фразу: «От паевого товарищества — чтоб было что хранить». Ферма сложилась на стиральную машину. Тополевские привезли в кузове поросёнка в мешке, и поросёнок орал на всю улицу, перекрывая гармонь, чем заслужил отдельные аплодисменты.

Гуляли, как гуляет деревня, у которой за плечами хорошая посевная и которой завтра не на смену: широко, шумно и со знанием дела. Гармонист был свой, тополевский, и к нему в подмогу Мишка подключил свой обещанный усилитель с проигрывателем, так что над улицей попеременно шли то «Смуглянка» под гармонь, то городское, под которое плясала молодёжь, и два эти мира сменяли друг друга без вражды, как сменяются день и ночь.

Я сидел среди гостей — не во главе, голова на свадьбе одна, и это не председатель, — и впервые за многие месяцы был человеком без должности. Это оказалось почти забытое состояние, и я не сразу вспомнил, как в нём живут: первые полчаса я по привычке считал — столы, людей, примерную стоимость застолья против артельной премии за квартал, — а потом счёт во мне выключился сам, как выключается за ненадобностью свет в пустой конторе, и остались только гармонь, майский вечер и лица, которые я знал девять лет и которые сегодня все до одного были хороши. Ко мне, конечно, подсаживались — кто с рюмкой морса, кто с вопросом, который неловко нести в правление, — но свадьба перемалывала любые вопросы в общий шум, и даже Куликов, оказавшийся среди тополевских гостей, ограничился тем, что молча показал мне большой палец: то ли за пункт приёмки, то ли за жизнь вообще.

Катя с Серёгой Хрящевым сидели через стол от нас, рядом, на виду у всей деревни, и деревня их видела. Это был их первый выход парой — не по углам клуба, не на автобусной остановке, а за свадебным столом, где места распределяет обычай, и обычай их посадил рядом, а деревня не поправила. Старший Хрящев на свадьбу не приехал — его и не ждали, — но Серёгина мать сидела среди женщин, и Валентина за день успела переговорить с ней о чём-то своём, женском, после чего обе вернулись к столу с лицами людей, заключивших соглашение о намерениях. Я в эти переговоры не вмешивался. Есть дипломатия, в которой председателям и депутатам делать нечего, — её ведут женщины, и ведут лучше нас.

Зоя Маркова за весь день не присела, кажется, ни разу — она существовала одновременно у столов, у печей и у молодых, и на лице её весь день держалось то выражение, которое бывает у человека, донёсшего наконец полное ведро до стола: четыре года она несла своё — письма чужим почерком, госпиталь, Колькины ночные крики через стену, про которые деревня тоже умела не знать, — и вот донесла, и теперь боялась расплескать последние капли. К вечеру Вера молча усадила её рядом с собой, положила ей на тарелку пирога и держала руку у неё на плече до тех пор, пока Зоя не заплакала наконец в открытую, по-хорошему,