Год Урожая 7 - Константин Градов

Я мог бы ответить ей, что именно это «оно» я девять лет считаю главным фондом своего хозяйства и главной загадкой этой страны; что ни в одном учебнике обеих моих жизней это не описано — ни в политэкономии, которую учила она, ни в тех науках об управлении, которых она не знает и не узнает; что все мои хозрасчёты, артели, протоколы и тетради стоят на этом, как дом на фундаменте, которого не видно и который не значится ни в одной описи. И что больше всего на свете я боюсь не прокуратуры, не противовесов и не качающихся курсов, а того дня, когда это «оно» кончится, — потому что всё остальное восстановимо, а это нет. Но было поздно, пахло сиренью и остывшими пирогами, в конце улицы гармонь доигрывала последнее, и я сказал короче и точнее:

— Есть. На этом и стоим.

Дома, уже раздеваясь, я по многолетней привычке потянулся к блокноту — и впервые за много месяцев не нашёл, что записать. День был полный, как налитой колос, а записывать в нём было нечего: ни решений, ни сроков, ни фамилий на проверку. Я подумал и записал всё-таки одну строку, не для памяти — для порядка в собственной голове: «Свадьба. Вера остаётся. Кузьмич — посажёным. Клавдия села за стол». Перечитал и понял, что из всех записей этого года, со всеми их комиссиями, актами и сессиями, эта, пожалуй, единственная, в которой каждое слово — про урожай.

В понедельник утром Зинаида Фёдоровна положит мне на стол свежие газеты, и в одной из них, областной, будет статья без фамилий, которую вся область прочитает с фамилиями. Но это будет в понедельник. А в воскресенье деревня отсыпалась, доедала холодец, разбирала столы — щиты на козлах вернулись в клубный сарай до следующего большого дня, какой бы он ни был, — и никто, включая меня, не хотел знать ничего, кроме того, что Колька Марков женился, жена его остаётся в деревне, и сирень в этом году зацвела на неделю раньше срока.

Глава 8

«Противовес»

В понедельник газеты легли на стол в восемь десять. Зинаида Фёдоровна положила их не стопкой, как всегда, а веером. Сверху — «Курская правда». Развёрнутая на третьей полосе. Это была её манера докладывать о плохом: молча и наглядно.

Статья называлась «Кооператив или кормушка?». Подвал на всю полосу. Подпись — Г. Сафонов. Фамилии этой в областной журналистике раньше не водилось.

Я прочитал стоя. Потом сел и прочитал второй раз, с карандашом.

Сделано было умело. Почти всё в тексте была чистая правда: артель под Льговом, где председатель оформил в паевики всю свою родню; кооператив в Курске, гнавший «сидр» из казённого яблочного концентрата; цены на кооперативные пирожки у вокзала. Фактура была подобрана плотно, цифра к цифре. А между правдой и правдой была уложена начинка: «отдельные хозяйства, обласканные центральной прессой, подают опасный пример соблазнительной лёгкости», «за красивыми вывесками артелей зреет вторая экономика», «не пора ли спросить, кому выгодно». Ни одной фамилии. Ни одного адреса. Прочитав, любой человек в области понимал, о ком это, — и ни один суд, ни одна комиссия не нашли бы, к чему придраться.

Карандаш у меня дошёл до третьего абзаца с конца и остановился. Там стояло: «Не пора ли проверить, на чьи деньги гремят свадьбы в иных образцовых сёлах?» Одна фраза. Без адреса, как и всё остальное. Но свадьба в области за последний месяц гремела одна. Наша. Позавчерашняя. Значит, фактуру собирали на той неделе. Значит, человек Сафонова был в районе. Может, и на улице нашей стоял. Смотрел, как Кузьмич встаёт со своими четырьмя словами. Записывал в свой блокнот — для своей бухгалтерии.

Я поймал в себе короткую глухую злость — не за «кормушку» даже, а за свадьбу, втянутую в чужую игру, — отметил её, как отмечают показание прибора, и убрал. Злость в аппаратных делах — статья расхода, которую противник записывает себе в приход.

Потом отметил карандашом три места и позвонил Дымову.

— Читали уже. — Голос у него был утренний, сухой. — Моё мнение: писал не Сафонов. Сафонова не существует. Стиль московский, фактура местная — значит, собирали вдвоём: ездил один, писал другой. Это первое. Второе: в обкоме статью увидели в печатном виде. Понимаете? Не в полосе на согласовании — в киоске.

— Стрельников?

— Стрельников утром затребовал у редактора объяснение, каким порядком материал шёл. Редактор сослался на звонок из сектора печати ЦК. Проверить это Стрельников не может, а проглотить обязан. — Дымов выдержал паузу. — Он сегодня дважды отменил приём и говорит со всеми через секретаря. Я его таким не слышал с восемьдесят четвёртого. На его поле сыграли, не спросив. Вы понимаете, что это для вас означает?

— Что у меня появился попутчик. Не союзник — попутчик.

— Лучше не сформулирую. Дальше: не отвечать, не звонить в редакцию, не писать опровержений. Узнаете себя в «отдельных хозяйствах» — не узнавайте. Работайте. На этой неделе у вас, кажется, артельная отчётность за квартал? Вот пусть она будет безупречной. Это и будет ответ.

* * *

Деревня прочитала статью во вторник — «Курская правда» доходила к нам на день позже — и отреагировала так, как я не предвидел, хотя должен был.

Деревня не испугалась. Деревня встала на дыбы — молча, по-нашему. В магазине у Лизы статью читали вслух, с комментариями, и комментарии эти я приводить в блокноте не стал, потому что некоторые выражения не положено знать депутату. Антонина пришла в правление с газетой, сложенной в восемь раз, как складывают перед тем, как прихлопнуть муху, и потребовала «написать им всем ответ через ту самую центральную газету, где про нас писали правду». Семёныч, тишайший Семёныч, высказался в том духе, что за «кормушку» в его время «вызывали поговорить за ферму». Даже тётя Поля, разнося почту, поджимала губы так, что письма, говорят, сами выпрыгивали из сумки.

Нина Степановна отреагировала по-своему: в среду на стенде парткабинета рядом с материалами пленума появилась аккуратная вырезка из «Зари» трёхнедельной давности — заметка о вручении артели переходящего вымпела райисполкома. Без комментариев. Стенд у Нины Степановны всегда говорил за неё то, что ей не полагалось говорить вслух, и говорил, надо признать, выразительно.

Куликов приехал в субботу на приём — без записи, вне очереди, которую сам же всегда защищал, и Зинаида Фёдоровна пустила его, что