Год Урожая 7 - Константин Градов

Письма пошли на пятый день, сразу пачками. Зинаида Фёдоровна завела под них фанерный ящик, через неделю — второй. К концу апреля писем было двести сорок. Почтальонша тётя Поля носила их с особым лицом: так носят не почту — депеши.

Мы с Валентиной разбирали их по вечерам, на кухне, на три стопки. «Ответить по делу» — большинство: председательские, с конкретными вопросами, на каждое — по полстраницы с цифрами. «Переслать» — жалобы на местные власти со всей страны: нам писали, как в последнюю инстанцию, и каждую надо было переправлять по принадлежности с сопроводиловкой. И тонкая третья стопка — «прочитать ещё раз»: письма, на которые не было ответа ни у меня, ни у закона.

Ответы по делу мы поделили так: я диктовал тезисы, Катя печатала на машинке — она набила руку на школьной «Москве» и зарабатывала, как она выразилась, «на дорогу в Воронеж», по гривеннику за письмо, и Зинаида Фёдоровна эту таксу утвердила и заносила в отдельную ведомость со всей серьёзностью. Мишке в Курск я написал сам: летом, после диплома, на письма сядешь ты — должность называется «секретарь по переписке», оклад как у учётчика, и не спорь. Мишка ответил телеграммой из трёх слов: «Согласен тчк бать».

Справку об опыте для облисполкома я писал сам, два вечера, и это оказалось самым странным жанром из всех, что я освоил за девять лет: писать о собственном хозяйстве казённым языком так, чтобы из казённого языка нельзя было сделать дубинку. Каждую цифру я взвешивал на дымовских весах: эта — поможет другим, эта — вызовет зависть, эта — через год станет «обязательством, взятым на себя передовым хозяйством», и её начнут требовать со всех, включая нас. Справка вышла честная и осторожная одновременно — как объяснительная Бэлы по холодильнику, только на шести листах.

Сеть тоже почувствовала очерк на себе. Тополеву и Медведеву пошли звонки и письма рангом пониже наших — из своих областей, от соседей; Тополев ворчал в трубку, что «слава — это когда работать некогда», но по голосу было слышно: ворчит с удовольствием. Из райкома Дудин передал короткое и точное: «Поздравляю. Держитесь скромно». Совет был хороший. Мы и держались.

Из третьей стопки одно письмо я переписал в блокнот. Председатель из Вологодской области, четыре строки: «Прочитал про вас. Всё правильно делаете. У нас так не выйдет: у вас земля и Москва близко, у нас — болото и область далеко. Но вы хоть напишите, чем кончится, — мне через десять лет на пенсию, хочу знать, что строил».

Чем кончится, я знал точнее любого человека в стране. Я знал это с датами, с фамилиями, с курсом рубля. Ответ я ему написал — длинный, на двух страницах: про порядок, про карты, про цену сырья, про то, что болото — не приговор, а исходные данные, и что у него под боком леспромхоз, а это сбыт, которого у меня нет. Всё это была правда, и правда полезная. Про то, чем кончится, — не написал ни слова. Это было единственное письмо из двухсот сорока, на которое я ответил неправдой умолчания, и оно же единственное, которое я запомнил наизусть — вместе с обратным адресом, который мне зачем-то казалось важным не потерять.

* * *

В двадцатых числах в правление заглянула Нина Степановна — с газетой в руке, хотя газету эту уже читали все.

— Павел Васильевич, я по поводу очерка. С партийной стороны. — Она села, прямая, как всегда. — В райкоме довольны: область прозвучала на Союз. Но я обязана вам сказать и другое. Вчера на совещании парторгов двое — не буду называть — спрашивали меня, как у нас «оформлена идеологическая работа в артели». Понимаете? Не как работает артель. Как оформлена работа в ней.

— Понимаю. Слава пришла — следом идёт учёт славы.

— Именно. Я к лету подготовлю папку: протоколы, политинформации, всё как положено. Скучную, толстую и безупречную. — Нина Степановна поднялась. — Пусть лежит. Папки, Павел Васильевич, как погреб: нужны редко, а копать надо заранее.

В последних числах апреля позвонил Дымов, и по первой же его фразе я понял, что сводка сегодня не средняя.

— Павел Васильевич, новость на вырост. В «Курскую правду» спущен заказ на материал об артелях. Не о вашей — об артелях вообще, «о перегибах кооперативного движения». Автор уже ездит по области, собирает фактуру: где цены задрали, где налог недоплатили, где паи мухлюют. Фактуры по области, честно скажу, хватает — после февральского постановления артелей наоткрывалось семь десятков, и среди них всякие есть.

— Когда выйдет?

— К маю, думаю. Логика простая: к вашим «Хозяевам» нужен противовес, иначе картина получается слишком ясная. Гласность, Павел Васильевич, — это весы: на одну чашу положили — на другую обязательно доложат. Вопрос всегда один: что именно доложат и кто взвешивает.

— Нас в материале помянут?

— Прямо — вряд ли: после центрального очерка вас трогать рискованно. А вот косвенно… — Дымов сделал свою короткую паузу. — «Отдельные хозяйства, обласканные прессой» — как-нибудь так. Не отвечайте на это, даже если узнаете себя. Отвечать на косвенное — значит признать адрес.

— Кто заказчик, Алексей Петрович? Не редакция же сама.

— Если бы я знал — я бы сказал «знаю, но не скажу», вы меня изучили. А я не знаю, и это интереснее. Заказ пришёл в редакцию сверху, но не из обкома — наши о нём узнали постфактум, и Стрельников, по моим сведениям, был недоволен: не любит, когда в его области играют через его голову. — Дымов помолчал. — Получается занятная картина. Записку в ЦК о вас писали не мы. Противовес в областной газете заказывали тоже не мы. Вы, Павел Васильевич, стали полем, на котором играют чужие, а мы с вами оба — зрители. Не скажу, что мне это нравится.

— А Стрельникову?

— А Стрельникову это не нравится сильнее, чем нам с вами вместе взятым. И вот это, — Дымов впервые за разговор позволил себе что-то похожее на усмешку, — может оказаться самой полезной новостью года.

Я положил трубку и вышел на крыльцо правления, на тёплый апрельский вечер, в котором пахло землёй, тополиными почками и далёким дымом — где-то жгли прошлогоднюю ботву. Сев мы закрыли двадцать четвёртого: Андрей провёл свою первую посевную чисто, без потерь и без надрыва, по-хозяйски распределив людей и горючее, и Кузьмич, простояв все эти дни на краю поля со своей кепкой в руке, сказал о работе сына одно слово — «сойдёт», — которое в его словаре означало высший балл