Год Урожая 7 - Константин Градов

Кузьмич с Тамарой сидели напротив молодых. Кузьмич был в пиджаке с обеими медалями и без кепки — кепка осталась дома, и без неё руки его, непривычно пустые, лежали на столе смирно, как инструмент в выходной. На «горько» он не кричал — считал, видимо, что это дело молодых ртов, — но когда Колька с Верой целовались, смотрел на них с тем выражением, с каким осматривал хорошо заделанную борозду. Один раз он поднялся — не для тоста, тостов он не говорил никогда, — а просто встал, дождался, пока шум опадёт сам собой, и сказал в эту тишину четыре слова:

— Живите долго. Работайте вместе.

И сел. И деревня выпила за это стоя, потому что Кузьмич вставал говорить на свадьбах, по общему счёту, третий раз за тридцать лет.

Семёныч, оказавшийся за столом рядом со мной, наклонился и сообщил вполголоса, с той ветеринарной серьёзностью, под которой у него всю жизнь пряталась усмешка:

— Я на его первом разе был, в шестьдесят втором. Он тогда то же самое сказал, слово в слово. Проверено временем средство. Как йод.

Ближе к сумеркам случился и номер, который деревня будет пересказывать до осени: Грач — механизатор из Полынина, попавший на свадьбу среди тополевских, — пригласил на танец Верину подругу, операционную сестру из Курска, городскую, на каблуках. Пригласил мрачно, как вызывают на собрание. А танцевал — неожиданно для всех и, кажется, для себя — легко и серьёзно, и после третьего танца они ушли к колодцу разговаривать, и Зинаида Фёдоровна, наблюдавшая это от стола, сказала задумчиво, что в её бухгалтерии такие проводки называются «нецелевое использование с положительным итогом».

Артур за вечер подсел ко мне один раз — не с рюмкой, со стаканом чая, который Бэла наливала ему из общего самовара с видом главврача, выдающего лекарство.

— Дорохов, два слова, и гуляем дальше. Я в четверг был в областном Минторге. По магазину — сдвинулось: дают помещение на Семёновской, бывшая кулинария, шестьдесят метров, подвал сухой. Бумаги в июне, открытие к осени, если не споткнёмся. — Он отпил чаю и добавил, глядя на танцующих: — Я тебе это говорю на свадьбе не потому, что не терпит до понедельника. А потому что хорошие новости надо говорить в хорошие дни. Плохие сами день найдут.

— Семёновская — это где трамвай поворачивает?

— Это где трамвай поворачивает и где по субботам полгорода с рынка идёт. — Артур позволил себе улыбку. — Я это место три месяца выхаживал. Дальше твой ход: на открытие нужен депутат. Перережешь ленточку — и пусть потом попробуют написать, что мы подпольная лавочка.

— Перережу. Только давай без ленточки. Откроем как магазин, а не как памятник.

— Вот за это я с тобой десятый год и работаю, — сказал Артур и ушёл к Бэле — танцевать, что он делал раз в год и только с ней.

К вечеру, когда столы поредели и гулянье разбилось на островки — там пели, там спорили о видах на сенокос, там молодёжь танцевала под Мишкин проигрыватель, — Вера подошла к нашему краю стола сама. Села напротив меня, прямо, по-операционному.

— Павел Васильевич, я спросить хотела. Не как невеста, как медсестра. — Она дождалась моего кивка. — Медпункт у вас в селе — фельдшерица на полторы ставки и приём два раза в неделю, я узнавала. Хирургии — никакой, до района сорок минут. Я в госпитале восемь лет в хирургическом. Если я к осени переведусь в ваш медпункт — это надо у кого просить: у района или у вас?

— У района. Но просить будете не вы, а я. Депутатский запрос о расширении медпункта лежит у меня в плане с марта — не хватало человека, под которого просить. Теперь есть.

— Тогда я остаюсь, — сказала Вера так, как закрывают вопрос, и пошла обратно к Кольке, и по дороге её перехватила Зоя и обняла так, что стало ясно: подслушивала, и счастлива, и прощена за подслушивание заранее.

Валентина, слышавшая разговор, проводила Веру взглядом и сказала негромко, себе и мне:

— Восемь лет хирургического стажа — в наш медпункт. Знаешь, Паш, сколько деревень об таком мечтает? А к нам — сама. — Она помолчала. — Это ведь тоже твой урожай, между прочим. Люди едут туда, где можно жить. Ты девять лет делал место, где можно жить. Вот оно и собирается.

* * *

Уже в темноте, при первых звёздах, женщины запели — не для танцев, для себя, как поют в конце большого дня. Начала Тамара, неожиданно высоким и чистым для её лет голосом, ей подстроились Антонина с Зоей, потом подошли остальные — и над остывающими столами, над всей улицей пошла «Ой, то не вечер», старинная, не свадебная даже, а просто та, которую эта земля поёт уже триста лет на все свои главные случаи. Молодёжь притихла у проигрывателя. Мишка, я видел, потянулся было что-то записывать на свой магнитофон — и не стал, опустил руку: понял, что есть вещи, которые не для плёнки. Вера слушала, выпрямившись, и по лицу её было видно, что она в эту минуту дописывает последнюю строку своего переезда: вот теперь — всё, теперь она отсюда.

Расходились за полночь. Мы с Валентиной шли домой по тёмной улице, по которой там и тут ещё двигались огоньки папирос и слышались последние, самые тихие отголоски песен, — и молчали тем хорошим молчанием, которое наживается двадцатью годами и которое разговорчивее многих разговоров.

У своей калитки Валентина остановилась.

— Хорошая свадьба. Правильная. — Она помолчала. — Знаешь, о чём я весь день думала? Через год, может, два — мы вот так же будем Катю отдавать. И я весь день смотрела на Зою и училась. Как она с Клавдией через улицу… — Валентина не договорила, да и не надо было.

— Думаешь, и у нас так же выйдет? С Хрящевыми-то. Там ведь не Афган между домами — там твоя война, Паш, твоя собственная, восемьдесят второго года.

— Моя война кончилась тем, что человек ушёл на пенсию, а не в землю. Это войны поправимые. — Я посмотрел вдоль улицы, туда, где в темноте угадывался дальний конец и дорога на район. — Дети разберутся лучше нас. Им наши войны — как нам дедовы межи: знают, где проходили, а зачем — уже не знают. И слава богу.

— Научилась я всё-таки или нет, вот вопрос. — Валентина вернулась к своему.

— Нет. Этому, Паш, не учатся. Это либо есть в человеке, либо нет. — Она открыла калитку. — В нашей деревне — есть. Я двадцать лет