Ледовый Гамбит - Владимир Пайлодзе

стояла звенящая, ошарашенная тишина, из толпы хоккеистов, активно работая локтями, вперёд пробился невысокий плотный мужчина. Судя по его строгому цивильному пальто и интеллигентному лицу, это был кто-то из спортивного руководства ВВС или ведущих методистов округа. Он смотрел на меня так, словно перед ним только что приземлилась летающая тарелка.

— Молодой человек… Вольдемар… или как вас там? — заикаясь от избытка чувств, выдавил он из себя. — А вот то, что вы сейчас только что показали на льду… Все эти немыслимые обороты, шаги… Это как? Это из какой вообще науки?!

Я лишь понимающе улыбнулся, глядя на его круглые от шока глаза, и снова мягко перебрал струны гитары. «Ну что же, спасибо замечательной поэтессе Анне Соколовой за её песню из будущего, — подумал я про себя. — Думаю, её строчки — это сейчас самый лучший, самый исчерпывающий ответ для этих людей».

И над замершим московским льдом, под тихий, хрустальный перебор шестиструнки, поплыл мой негромкий, но удивительно чистый голос:

— Как только касаются лезвия льда,

Я словно во власть волшебства попадаю.

Скользить так легко — я как будто летаю,

И этот полёт манит сердце сюда…

Узоры на хрустальном полотне

Рисую, как в последний раз,

И на трибунах не осталось, нет,

Холодных душ и глаз.

Мечту свою вовеки не предам,

Трудом открою все замки,

И снова принесут победу нам

Фигурные коньки!..

Последний аккорд мягко растаял под высокими сводами манежа. Мужчина в пальто так и остался стоять с приоткрытым ртом, медленно переваривая эти пронзительные слова о верности своей ледовой мечте. Володя Ворон в этот день окончательно и бесповоротно заставил всю спортивную элиту Москвы поверить в невозможное.

Вот теперь, когда все присутствующие в манеже заворожённо смотрели на меня, можно было со спокойной совестью попросить ещё одну чашечку горячего чаю. Погрев ладони о металл, я сделал последний глоток и бережно зачехлил шестиструнку.

— Прошу прощения, товарищи, но пальцы уже совсем замёрзли, — мягко улыбнулся я хоккеистам. — Концерт на этом мы, пожалуй, будем заканчивать.

Подхватив в одну руку свой походный рюкзак с коньками от дяди Йоси, а во вторую — гитару, я неторопливо пошёл в сторону выхода, к ожидавшей нас веренице ЗИСов. Однако далеко уйти мне не удалось. Сталин, Сергей и Бобров мгновенно догнали меня у дверей и, взяв в плотное, своеобразное кольцо, вместе со мной направились к машинам. Никакой вальяжности в их движениях больше не было — они шли рядом с равным.

Едва мы захлопнули тяжелые двери просторного генеральского авто и машина плавно тронулась с места, Василий Иосифович развернулся ко мне с переднего сиденья. Он протянул свою открытую ладонь и глухим, сорванным от нахлынувших эмоций голосом произнес:

— Спасибо за «Як»-истребитель, Володя. До печёнок проняло.

Всеволод Бобров не остался в долгу. Его огромная, мозолистая ладонь тут же веско легла поверх наших:

— И за хоккей спасибо, парень. Сильнее слов я в жизни не слышал.

Дядя Сергей, загадочно улыбаясь, аккуратно протянул мне обратно гитару:

— А теперь, Володенька, давай за Победу. И о матери — пожалуйста. Сделай милость для фронтовых друзей.

Сталин и Бобров непонимающе уставились сначала на полковника, а затем на меня. Они ведь ещё не знали, какие козыри остались в моей тетради. Ну а мне что оставалось делать в такой компании? Только петь, выворачивая душу наизнанку.

— Ну что ж… — я покрепче перехватил гриф, приглушил струны и тихонько тронул меланхоличный, плачущий аккорд. — Тогда всё же начну с «Баллады о матери».

Мой ломающийся подростковый голос зазвучал в замкнутом пространстве машины удивительно камерно и пронзительно:

— Постарела мать за тридцать лет,

А вестей от сына нет и нет.

Но она всё продолжает ждать,

Потому что верит, потому что — мать.

И на что надеется она?

Много лет, как кончилась война…

Много лет, как все пришли назад,

Кроме мёртвых, что в земле лежат…

Сколько их в то дальнее село

Мальчиков безусых не пришло…

В салоне ЗИСа стало нечем дышать. Василий Сталин намертво замер, уставившись в лобовое стекло, а его пальцы, сжимавшие папиросу, заметно дрожали. Всеволод Бобров опустил голову, тяжело вздыхая в такт мелодии. Песня о материнской вере и боли послевоенных лет безжалостно резала по живому.

Не давая им окончательно погрузиться в эту пучину скорби, я сделал короткий вдох-выдох и перешёл к своей самой любимой песне. Я резко ударил по струнам, и салон автомобиля заполнился торжественным, ликующим и одновременно щемящим маршем великого триумфа:

— День Побены, как он был от нас далёк,

Как в костре потухшем таял уголёк.

Были вёрсты, обгорелые, в пыли —

Этот день мы приближали как могли!

Этот День Победы —

Порохом пропах,

Это праздник —

С сединою на висках,

Это радость —

С слезами на глазах…

День Победы!

День Победы!

День Победы!..

Дальнейший путь до гостиницы ВВС прошел в полной, оглушительной тишине. Ни Василий Сталин, ни Всеволод Бобров больше не проронили ни слова — они сидели, глубоко погруженные в свои мысли, переваривая услышанные песни будущего. Тяжелый генеральский ЗИС плавно шуршал покрышками по московскому асфальту, унося нас прочь от катка в Марьиной Роще.

И только когда автомобиль мягко затормозил у парадного входа в массивное сталинское здание гостиницы, Василий Иосифович медленно повернулся ко мне. Он внимательно, уже без тени былой генеральской снисходительности, посмотрел мне прямо в глаза и тихо спросил:

— Ну хорошо, Володя… Песни твои я услышал, катание и приемы на льду увидел. Теперь скажи мне прямо: что конкретно ты хотел предложить лично мне?

Я аккуратно опустил гитару в чехол, застегнул рюкзак с коньками от дяди Йоси и спокойно, с уверенностью опытного тренера-деспота ответил:

— Василий Иосифович, предложение у меня простое. Давайте этой зимой заберем для СССР золотые медали чемпионатов Европы и мира по фигурному катанию. А параллельно — прямо сейчас начнем готовить ваших ребят из ВВС, чтобы на ближайшем чемпионате мира по хоккею в пух и прах разнести канадцев и взять мировое золото.

Сталин на секунду опешил от такой космической наглости, а затем на его лице проступила горькая, но азартная усмешка. Он покачал головой:

— Да-а… Совсем скромная молодёжь у нас в Чите пошла, как я погляжу. Задачи планетарного масштаба ставишь, парень. Но… я тебя понял. Я очень хорошо подумаю над твоими словами и решу, что мы можем сделать на самом верху. А теперь — иди. Хорошего отдыха тебе, Володя. Маме привет.

— Спасибо, Василий Иосифович. До свидания.

Попрощавшись с генералом, Бобровым и дядей Сергеем крепким кивком, я толкнул тяжелую дверь автомобиля. ЗИС