Для тебя бессмертный IV - Сим Симович

моржовая! — весело, но с угрозой огрызается бывший послушник, ловко уворачиваясь от летящей в него обглоданной кости. Торстейн сидит на перевернутом ящике, прижимая к груди пухлую амбарную книгу, но его глаза блестят от выпитого не меньше, чем у остальных. — Это чистое золото! Оставишь вмятину — я из твоего черепа личный черпак для смолы сделаю! Квартирмейстер я или кто⁈

— Ты зануда, Торстейн! — громогласно хохочет одноглазый калека, еще вчера плевший канаты до кровавых мозолей. Сейчас он сидит в обнимку с молодой девкой-швеей, щедро наливая ей эль из серебряного кувшина. — Да пусть хоть в лепешку этот кубок сплющит! На юге таких побрякушек еще на десять жизней припасено! За Черный Флот!

— За Либерталию! — подхватывает толпа, взрываясь оглушительным, диким ревом, от которого, кажется, содрогаются скалы. Золото и серебро со звоном бьются друг о друга.

В стороне от главного костра, скрытая в густой тени стапелей, за этой вакханалией наблюдает пара холодных, расчетливых глаз. Никакого опьянения. Никакой потери контроля. Пир — это не просто отдых после кровавой резни на Туманных берегах. Это такой же инструмент, как кузнечный молот или плотницкий топор. Это выверенная, циничная ковка абсолютной лояльности.

Широкий шаг выводит из мрака прямо в круг пляшущего света. Гул голосов на мгновение стихает. Матросы и рабочие верфи, тяжело дыша и вытирая сальные губы рукавами, почтительно расступаются. В их взглядах больше нет того забитого страха, с которым они смотрели на своего вожака в первые дни. Теперь там плещется фанатичная, почти религиозная преданность стаи своему вожаку.

Тяжелая рука в кожаной перчатке бесцеремонно выхватывает из пальцев зазевавшегося итальянца массивный кубок, до краев наполненный пенным элем.

— Пейте! Жрите! — рокочущий голос накрывает толпу, заставляя пламя костров тревожно метнуться. — Вы заслужили каждый глоток и каждый кусок мяса на этих костях! Сегодня вы стервятники, вырвавшие самый жирный кусок прямо из глотки старого мира!

Одобрительный гул прокатывается по рядам пирующих. Хальвдан победно стучит кулаком по груди.

— Помните этот вкус, — ледяной взгляд обводит чумазые, разгоряченные лица, вбивая слова прямо в подкорку. — Это вкус вашей новой жизни. Английские лорды думали, что вы — грязь. Монахи думали, что вы рождены лишь для того, чтобы подставлять вторые щеки под их плети. Мы доказали им обратное! Мы заставили их жрать собственную кровь! И так будет с каждым, кто встанет на пути Левиафана!

Кубок медленно поднимается над головой, ловя тусклыми боками отблески огня.

— Эта ночь принадлежит вам. Завтра это золото пойдет в плавильные печи. Завтра мы заложим новые кили, и ваши руки снова покроются кровавыми мозолями. Но сегодня… Сегодня гуляй, Либерталия!

Холодный эль залпом отправляется в горло. Пустой золотой кубок с небрежной силой летит прямо в толпу. Двое бывших дезертиров со смехом кидаются ловить драгоценную посудину, сталкиваясь лбами.

Берег вновь взрывается гортанными криками, песнями и звоном металла. Работяги рвут мясо зубами, пьют до одури и хвастаются шрамами, полученными в недавнем рейде. Вожак стаи медленно отступает обратно в спасительную тень, с мрачным удовлетворением наблюдая за результатами своей работы.

Яд свободы, щедро сдобренный чужим золотом и пролитой кровью, окончательно отравил этих людей. Они больше никогда не вернутся к сохе. Они больше не встанут на колени перед крестом. Идея пиратской республики пустила нерушимые, железные корни в их захмелевших умах. Стадо мертвецов переродилось в армию, готовую по первому слову разорвать в клочья любого врага. А в темных трюмах стоящего на рейде корабля, вслушиваясь в дикие вопли победителей, дрожали от ужаса те, кому завтра предстоит стать новым топливом для этой ненасытной машины. Праздник заканчивался. Впереди ждал базальт.

Свинцовый рассвет безжалостно рвет похмельный туман. Вчерашний праздник закончился, оставив после себя лишь горы обглоданных костей, потухшие угли костров да коллективную, раскалывающую черепа головную боль. Но Исландия не терпит слабости, даже если эта слабость вызвана триумфом.

Резкий, пронзительный рев рога разрывает стылую тишину. Торстейн, морщась от звона в ушах, уже прохаживается между спящими телами, щедро раздавая отрезвляющие пинки.

— Подъем, пьяная рвань! — орет квартирмейстер, хотя голос его слегка срывается. — Либерталия сама себя не построит! Солнце встало, а значит, пора варить деготь!

Тяжелый сапог с хрустом давит ледяную корку замерзшей лужи. Никакого похмелья. Регенерация легко справляется с кислым элем, оставляя разум кристально чистым, а взгляд — по-звериному острым. Пора интегрировать свежую кровь в кровеносную систему верфи.

Из трюмов «Левиафана», подгоняемая ударами древков копий, на берег вываливается сотня пленников. Английские монахи и шотландские крестьяне, продрогшие до костей, щурятся от холодного утреннего света.

— Сорвать с них эти балахоны, — ровный, лишенный эмоций приказ звучит над толпой. — Оставить только портки. Рясы пустить на ветошь для полировки пушек.

Абордажники с гоготом бросаются выполнять команду. Грубая шерсть и сукно с треском летят в грязь. Пленники жалко жмутся друг к другу, синея от пронизывающего морозного ветра. Их лишают не просто одежды — их лишают прошлого, статуса и последних иллюзий о спасении.

Взгляд выхватывает из толпы того самого кузнеца из аббатства. Мужик тяжело дышит, его широкая грудь покрылась гусиной кожей, но в глазах все еще тлеет упрямый уголек.

Тяжелая ладонь ложится на плечо мастерового и грубо толкает его к ближайшему пылающему горну. В руки опешившему кузнецу впихивают тяжелый, закопченный молот.

— Вот твой новый алтарь, — хриплый шепот обжигает ухо пленника. — Твои молитвы теперь — это звон наковальни. Скуешь сотню скоб до заката — получишь двойную пайку мяса и теплое одеяло. Схалтуришь или сломаешь инструмент — я лично засуну твои руки в угли. Работай!

Кузнец судорожно сглатывает, переводит взгляд с ледяных глаз вожака на раскаленное нутро печи, сжимает черен молота и, глухо рыкнув, с размаху бьет по заготовке. Уголек бунта гаснет под давлением животного желания выжить.

Остальных пленников деловито впрягают в сыромятные ремни тяжело нагруженных базальтом волокуш. Бывшие переписчики священных текстов, чьи руки привыкли лишь к гусиным перьям, теперь должны рвать жилы, заменяя собой тягловых волов.

Внезапно ритм нарушается. Молодой послушник, совсем еще мальчишка с фанатичным блеском в глазах, падает на колени прямо в грязь. Он отказывается тянуть