Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Подождите, — перебил Тарасов. — Профилактический приём у меня? Я не помню такой записи.

— Она записалась через моего секретаря вчера вечером, — Штальберг посмотрел на него, и в его голосе прозвучало раздражение — не на Тарасова, а на саму идею, что кто-то может подвергать сомнению слова Елизаветы. — Я не контролирую её расписание.

— Хорошо. Продолжайте. Она приехала в Центр и…?

— Пришла ко мне в кабинет. Мы пили чай. Просто чай. — Штальберг замолчал, и его лицо исказилось, как от физической боли. — Она сидела на диване и рассказывала о выставке в Нижнем, она планировала поехать на следующей неделе… улыбалась… а потом уронила чашку. Просто уронила, как будто рука перестала слушаться, и я увидел… увидел, как по её запястью ползёт эта чёрная…

Голос его сорвался. Он замолчал и опустил голову. Плечи дрогнули.

Семён стоял рядом и чувствовал, как его собственное горло сжимается. Он не знал Елизавету. Он увидел её впервые в жизни час назад. Но боль Штальберга была настолько обнажённой, настолько беззащитной, что она передавалась через воздух, как инфекция.

— Барон, — Зиновьева присела перед ним на корточки, и этот жест удивил Семёна. Он не ожидал от неё такого, от строгой, резкой Зиновьевой, которая обычно разговаривала с пациентами стоя, через очки, сверху вниз. — Я понимаю, что вам тяжело. Но у нас очень мало времени. Каждый час, который мы теряем, ухудшает прогноз. Мне нужно знать: какие артефакты Елизавета носит? Кольца, подвески, обереги? Что-нибудь новое в последнее время?

Штальберг поднял голову. Что-то в его глазах изменилось — не выражение, а глубина, словно он отодвинул одну завесу боли и обнаружил за ней другую, ещё более тёмную.

— Лиза… — голос его упал до шёпота, и Семён невольно шагнул ближе, чтобы расслышать. — Лиза мне особенно дорога. Вы не понимаете. Она — мой свет. Единственный свет в моей жизни, который… — он запнулся, и по его лицу прошла судорога, странная, болезненная, как у человека, который хочет сказать что-то важное, но знает, что этого говорить нельзя. — Если с ней что-то случится, я… Я не знаю что я сделаю… Я всё здесь сровняю с землёй, камня на камне не оставлю, но спасите её. Слышите? Спасите.

Это не была угроза. Семён понял это сразу, и по лицам Тарасова и Коровина видел, что они тоже поняли. Это была мольба, завёрнутая в обёртку угрозы, потому что Штальберг не умел просить иначе, потому что вся его жизнь была устроена так, что за деньги покупалось всё, а то, что не покупалось — принималось силой.

И сейчас, столкнувшись с чем-то, что невозможно ни купить, ни отнять, он срывался на единственный язык, который знал.

«Мой свет». Семён мысленно повторил эти слова и почувствовал, как что-то холодное шевельнулось у него в груди. Так не говорят о племянницах. Так не говорят о подругах дочери или о дальних родственницах.

Больше похоже на слова мужчины о женщине, и мужчина этот даже не пытался это скрыть, и Семён вдруг осознал, что Тарасов и Коровин были правы там, в коридоре, когда гадали, кто она ему: «дама сердца».

Он покосился на Тарасова. Тот стоял со скрещенными на груди руками, и выражение его лица было непроницаемым, но Семён заметил, как дёрнулась мышца у него на челюсти. Тарасов тоже услышал и тоже понял.

Зиновьева открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но не успела.

Двери отделения распахнулись, с грохотом и бесцеремонным напором, с каким врываются в больницу люди, убеждённые, что правила существуют для кого-то другого.

В коридор влетел молодой мужчина. Высокий, худощавый, с лицом, перекошенным от ярости и страха. На нём была расстёгнутая кожаная куртка поверх дорогого свитера, и он тяжело дышал, словно бежал от самой парковки.

— Где она⁈ — голос его сорвался на фальцет, и эхо метнулось по коридору, ударилось о стеклянные перегородки и вернулось обратно. — Что вы с ней сделали⁈ Где моя невеста⁈

Семён увидел, как Штальберг вздрогнул. Резко, всем телом, как от удара электрическим током. Он повернулся на стуле и посмотрел на вошедшего, и в его взгляде Семён прочитал целую гамму чувств. От ужаса до ненависти, от вины до отчаяния, и всё это промелькнуло за долю секунды, прежде чем барон овладел лицом и надел маску холодного самообладания, которая, очевидно, служила ему верой и правдой последние лет сорок.

— Альберт, — произнёс Штальберг, и голос его мгновенно переменился. Секунду назад он был раздавленным, дрожащим, говорящим шёпотом о своём «свете». Сейчас это снова был барон: ледяной, жёсткий, контролирующий. — Успокойся. Возьми себя в руки.

Молодой человек — Альберт фон Штальберг, Семён понял это раньше, чем успел подумать — не слушал. Он шёл по коридору, тяжело, размашисто, как человек, готовый крушить всё на своём пути, и взгляд его метался от стеклянной перегородки палаты, за которой лежала Елизавета, к врачам, стоящим у стены.

— Кто здесь главный⁈ — он остановился перед Зиновьевой, нависая над ней, и Семён машинально шагнул ближе, на случай если потребуется вмешаться. — Мне позвонили из регистратуры, сказали, что Лиза поступила в реанимацию. В реанимацию! Она утром была здоровой, мы разговаривали по телефону в девять часов! Что случилось⁈ Что вы с ней сделали⁈

Зиновьева выпрямилась. Она была на голову ниже Альберта, но смотрела на него снизу вверх с таким спокойствием, что казалась выше.

— Мы ничего с ней не сделали, — сказала она. — Елизавета потеряла сознание во время визита в Центр. Мы стабилизировали её состояние и проводим диагностику. А теперь, пожалуйста, понизьте голос. Вы в медицинском учреждении.

— Плевать мне на ваше учреждение! — Альберт развернулся к палате и шагнул к двери, но Тарасов перехватил его. Молча, крепко, за локоть. Альберт дёрнулся, как пойманное животное.

— В палату нельзя, — сказал Тарасов, и в его голосе было достаточно стали, чтобы молодой человек на секунду опешил. — Состояние тяжёлое, стерильный режим. Отпустите дверь и сядьте.

Альберт стоял, тяжело дыша, и его глаза были мокрыми, и нижняя губа дрожала, и весь его гнев был только коркой, под которой пульсировал голый, детский страх. Семён видел это.

Альберт обернулся и увидел отца.

Штальберг по-прежнему сидел на пластиковом стуле. Он не встал навстречу сыну, не обнял его, не попытался успокоить. Он