Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Отец? — Альберт произнёс это с запинкой, словно споткнувшись. — Ты… ты уже здесь?

— Конечно, здесь. Это мой центр! Я был рядом, когда ей стало плохо, — ответил Штальберг.

Тон был ровный, нейтральный, безукоризненно вежливый. Но Семён, стоя в трёх шагах от них обоих, увидел то, чего не должен был видеть. Увидел, как Альберт посмотрел на отца, сопоставил факты и приходил к выводу, которого боялся давно. В глазах молодого Штальберга ярость сменилась подозрением.

«Был рядом». «Мой свет». Отец, который примчался раньше жениха. Отец, который сидит у постели невесты сына с мокрыми глазами и трясущимися руками и называет её своим светом.

— Рядом, — повторил Альберт. Одно слово, произнесённое так, что Семён почувствовал, как по коридору прошёл холод, хотя все окна были закрыты. — Конечно. Ты всегда рядом.

Штальберг не ответил. Только челюсть напряглась, и на виске проступила вена, и его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

Зиновьева медленно перевела взгляд с барона на Альберта. Потом обратно.

Тарасов стоял неподвижно, и лицо его окаменело. Коровин тихо вздохнул и покачал головой — едва заметно, почти про себя, но Семён поймал этот жест и понял его: «Ну вот, приехали».

Все поняли, что ситуация предельно щекотливая.

* * *

Лондон

Артур набрал сугаммадекс в шприц. Руки у него дрожали так, что игла два раза соскочила с горлышка ампулы, прежде чем он попал. Я не стал его подгонять — парню и без того хватало. Он ввёл препарат в порт капельницы и отступил на шаг, машинально вытирая пальцы о робу.

Сугаммадекс — штука быстрая.

Две-три минуты, и рокуроний, блокирующий нервно-мышечную передачу, оказывается связан молекулами циклодекстрина и выведен из игры. Мышцы получают сигнал: можно работать.

Проблема в том, что «можно работать» мозг и тело понимают по-разному. Мозг ещё в тумане от наркоза, а диафрагма уже рвётся дышать сама, а в трахее стоит трубка, и аппарат ИВЛ качает воздух в своём ритме.

Получается конфликт: пациент пытается вдохнуть, аппарат пытается выдохнуть, и человеку кажется, что он задыхается. Паника. Борьба. Рвотный рефлекс.

Первый признак — дёрнулись пальцы. Правая рука лорда Кромвеля лежала поверх одеяла, и я увидел, как средний и указательный пальцы шевельнулись. Слабо, судорожно, как лапки жука, перевёрнутого на спину.

— Лена, держи его руки! — скомандовал я.

Ордынская среагировала мгновенно.

Навалилась на плечи старика обеими руками, прижимая к матрасу. Биокинез вспыхнул на кончиках её пальцев тусклым фиолетовым свечением — она придерживала не только физически, но и энергетически, блокируя крупные мышцы плеч и предплечий.

Правильно. Если старик дёрнется и вырвет трубку сам — будет аспирация, ларингоспазм и, вполне вероятно, остановка дыхания.

Кромвель открыл глаза.

Я видел тысячи пробуждений, в операционных двух миров, и каждый раз это выглядело одинаково и каждый раз по-разному.

Глаза открываются, зрачки расширены, и в первую секунду в них нет ничего — просто биологическая реакция, как у рыбы, выброшенной на берег.

А потом приходит сознание, и вместе с ним ужас. Потому что первое, что осознаёт проснувшийся человек: он не может дышать. В горле торчит что-то твёрдое, чужеродное, и лёгкие наполняются воздухом не тогда, когда он хочет, а тогда, когда решает машина.

Кромвель забился. Грудь его ходила ходуном, рёбра поднимались и опадали невпопад с аппаратом, и по мониторам тут же поползли нехорошие цифры — сатурация девяносто один, давление скакнуло до ста семидесяти.

Руки его дёрнулись вверх, к лицу, к трубке — древний, неубиваемый рефлекс, вшитый в мозг глубже любого воспитания: убрать то, что мешает дышать.

Ордынская держала.

Плечи старика прижаты к матрасу, биокинез гасил мышечные импульсы, но лорд оказался крепче, чем можно было ожидать от иссохшего тела. Видимо, Искра, даже выгорая, придавала ему силы, или адреналин, который в таких количествах заставляет бабушек переворачивать автомобили.

— Не выпускай! — крикнул я Ордынской и перехватил запястья Кромвеля. Тонкие, жёсткие, как верёвки просто кожа на кости, и под кожей жилы, натянутые до предела. Он рвался вверх, хрипя, и глаза его были бешеные, белые по краям, с точками лопнувших капилляров.

Я наклонился к его лицу, поймал этот безумный, невидящий взгляд и заговорил. Громко, чётко, врезая каждое слово в его панику как клин в дерево:

— Не сметь! Слышите меня? Не трогайте трубку! Кашляйте! Кашляйте, милорд!

Его глаза дрогнули, фокус сместился — он меня увидел. Узнал ли… другой вопрос, но голос он услышал, и команда прошла, потому что кашлевой рефлекс он тоже древний, он живёт глубже страха.

Я отпустил его левое запястье, сдул манжету на интубационной трубке одним нажатием на клапан и выдернул трубку. Одно движение, быстрое, уверенное, как вытаскивают дренаж: тянешь ровно, без рывков, но и без промедления.

Трубка вышла с влажным хлюпающим звуком, и Кромвель зашелся в кашле — хриплом, булькающем, с комками слизи, которые он выплёвывал на подушку.

Я повернул его голову набок, подставил лоток. Ордынская отпустила плечи и придерживала его за затылок, помогая откашляться.

— Аспиратор! — я протянул руку, и Артур, бледный как стена, вложил мне в ладонь наконечник электроотсоса. Я прошёлся катетером по ротовой полости, убирая остатки слизи из-за щёк, из-под языка, из глотки. Кромвель давился, хрипел, пытался оттолкнуть мою руку, но я держал его голову твёрдо.

— Дышите, милорд. Спокойно. Носом вдох, ртом выдох. Вот так. Ещё раз.

Кашель стихал. Дыхание выравнивалось — рваное, хриплое, со свистом, но самостоятельное. Сатурация поползла вверх: девяносто три, девяносто пять, девяносто семь. Я натянул ему кислородную маску.

— Молодец, двуногий, — Фырк в моей голове говорил тихо, без обычного ёрничанья. — Чисто сработал. Трубку вытащил, как фокусник скатерть со стола.

— Спасибо, пушистый. Я в курсе.

Кромвель дышал. Жадно, глубоко, прижимая маску к лицу обеими руками — теми самыми руками, которые минуту назад рвались выдрать себе трубку из горла. Постепенно дыхание замедлилось, грудь перестала ходить ходуном, и глаза его начали проясняться. Паника уходила. На её место пришло кое-что посерьёзнее.

Лорд Кромвель обвёл взглядом помещение. Медленно, последовательно.

Низкий потолок с пятнами сырости. Голые стены. Мониторы на дешёвых стойках. Капельница на штативе, который слегка кренился вправо. Никакой лепнины, никаких серебряных рамок. Не покои Святого Варфоломея. Даже близко.

Его взгляд остановился на Артуре. Молодой британец стоял у стены, прижимая к груди пустой шприц, и