Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Зиновьева медленно покачала головой. Она смотрела в бумаги так, словно видела их впервые в жизни, словно буквы и цифры на этих листах были написаны на незнакомом языке.

— Саша, — Тарасов повернулся к ней, и голос его стал жёстким, нетерпеливым. — Не молчи. Нам резать или капать антидоты? Что с анализами?

Зиновьева подняла на них взгляд.

Семён видел Зиновьеву в самых разных состояниях: сосредоточенной, уставшей, раздражённой, торжествующей, когда диагноз складывался из разрозненных кусочков, как мозаика. Но такого выражения на её лице он не видел никогда.

Растерянность. Почти испуг. Глаза диагноста, который посмотрел в микроскоп и не увидел там ничего.

— Ничего, — сказала она, и голос её был тихим и ровным, как голос хирурга, сообщающего родственникам, что операция не помогла. — Все маркеры токсинов — по нулям. Свинец, ртуть, мышьяк, таллий, фосфорорганика — ноль. Порфирины в норме. Коагулограмма… — она запнулась, и по её лицу прошла тень чего-то, похожего на профессиональное отчаяние. — Коагулограмма идеальная. Протромбиновое время, АЧТВ, фибриноген, D-димер — всё в референсных значениях. По бумагам… — она опустила руку с распечатками, и листы тихо прошуршали по ткани её халата. — По бумагам она абсолютно здорова. Я не знаю, что с ней.

Глава 2

* * *

Муром. Диагностический центр

Семён смотрел на распечатки в руках Зиновьевой и пытался понять, каким образом девушка с температурой сорок один и четыре, с давлением восемьдесят на пятьдесят и чёрной сетью, расползающейся по телу, может быть «абсолютно здорова» по данным лабораторного анализа. Это не укладывалось ни в одну диагностическую модель, которую он изучал.

— Бред, — Тарасов сказал это негромко. Он забрал у Зиновьевой распечатки, пролистал, сощурился, перечитал последнюю страницу и отдал обратно. — Чудес не бывает, Саша. Если кровь расслаивается на мазут, то печёночные пробы должны орать сиреной. АСТ, АЛТ, билирубин — хоть что-нибудь должно выбиваться.

— Должно, — согласилась Зиновьева. Голос был ровный. Она выглядела как человек, у которого земля ушла из-под ног и он ещё не решил, в какую сторону падать. — Должно. Но не орёт.

Шипа сидела на подоконнике внутри палаты, за стеклом. Семён видел её силуэт — вытянутая в струну кошачья фигурка, прижатые уши, горящие зелёные глаза. Она не двигалась, и от этой неподвижности духа-хранителя ему было не по себе.

— Знаете, что мне это напоминает? — подал голос Коровин.

Все повернулись к нему. Старый фельдшер стоял, привалившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным и задумчивым, и в этот момент Семён подумал, что Захар Петрович, вероятно, единственный человек в этом коридоре, кого ситуация не выбила из равновесия.

Не потому что ему было всё равно, а потому что за столько лет в медицине он видел достаточно необъяснимого, чтобы не тратить энергию на панику.

— Мне это напоминает мотор, — продолжил Коровин, и его голос был негромким, размеренным, как у деревенского механика, который объясняет городскому автолюбителю, почему машина не заводится. — Если машина сломана, а масло чистое — значит, в бак залили не то топливо. Мы смотрим масло. Мы меняем фильтры. А проблема в баке.

Тарасов нахмурился. Зиновьева подняла голову.

— Мы лечим следствие, — сказал Коровин просто. — Бьём по хвостам. Температура, давление, сатурация — это всё хвосты. Нам нужна причина. А причина — не в крови и не в печени.

— Анамнез, — Зиновьева произнесла это слово так, будто выдернула его из-под завала других мыслей. Семён увидел, как её глаза за стёклами очков сменили выражение — растерянность уступила место чему-то жёсткому, сфокусированному, и он узнал этот взгляд. Так выглядела Зиновьева, когда переключалась из режима «я не знаю» в режим «я найду». — Анамнез. До секунд. Что она ела, что пила, с кем встречалась, какие артефакты трогала, какие места посещала. Вся хронология последних сорока восьми часов, по минутам.

— Из девушки мы сейчас ничего не вытянем, — Тарасов кивнул в сторону палаты, где Елизавета лежала без сознания.

— Из девушки — нет. Из Штальберга — да. — Зиновьева сняла очки, протёрла их полой халата и надела обратно. Это означало, что мозг снова заработал в штатном режиме. — Идём. Трясти барона.

Штальберг сидел там же, где они его оставили.

Он не повернул голову, когда они подошли. Продолжал смотреть сквозь стекло на Елизавету, и его губы беззвучно шевелились, словно он разговаривал с ней, или молился, или повторял одно и то же слово снова и снова.

Семён остановился чуть поодаль. Ему было неловко. Это чувство накрыло его ещё в палате и не отпускало. Он лекарь, он должен быть собран и профессионален. Но одно дело — профессионально относиться к болезни, и совсем другое к человеку, который на твоих глазах распадается, как карточный домик, от страха потерять кого-то.

— Барон, — Зиновьева встала перед ним и заговорила тем ровным, деловым тоном, который Семён уже научился распознавать как её рабочий инструмент. Не сочувствие и не жёсткость, а нечто среднее: голос, который говорит «мне нужна ваша помощь» и одновременно «у нас нет времени на эмоции». — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас.

Штальберг медленно перевёл на неё взгляд. Глаза у него были красные и мокрые, и в них стояло то выражение загнанного животного, которое Семён видел только в реанимациях, только у родственников, только в самые тяжёлые ночные часы.

— Вы нашли?.. — хрипло спросил он.

— Мы ищем. Но нам нужна информация. Анализы крови чистые, мы не видим причину в стандартных маркерах, а значит, причина — внешняя. Расскажите мне всё про последние двое суток. Хронологически. Начните с позавчерашнего утра.

Штальберг провёл ладонью по лицу, сверху вниз, с силой, словно пытался стереть с него что-то. Вдохнул. Заговорил.

Сбивчиво, рвано, перескакивая с одного на другое. Позавчера Елизавета была у него на ужине. Ужинали дома, у него, в поместье, вдвоём. Она ела рыбу, стерлядь, повар готовил.

Пила белое вино, полбокала, она вообще почти не пьёт. Вчера утром они вместе ездили в Владимир, по магазинам, потом в антикварную лавку на Московской, Лиза хотела посмотреть фарфор.

Днём она вернулась к себе, они созвонились вечером. Сегодня приехала в Центр, на плановый осмотр — у неё был записан приём