Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

И что-то внутри Семёна распрямилось, как пружина.

— Александра, — сказал Семён.

Зиновьева подняла голову. Очки съехали на кончик носа, карандаш замер между пальцами.

— Мы в тупике, — сказал Семён, и собственный голос показался ему чужим. — Антидот не сработал. Анализы чистые. У нас нет диагноза, нет плана и нет времени. Денис был лучшим на отборе. Его мозг работает иначе, чем у любого из нас. Если он говорит ФГДС — надо делать.

— Семён прав, — раздался от двери голос Коровина. Тихий, как всегда. Коровин не повышал голоса. — Хуже мы особо уже не сделаем. Терять нечего.

Зиновьева перевела взгляд с Семёна на Коровина. Губы её сжались в тонкую белую линию. Её загнали в угол не аргументами, а правдой.

— Я запрещаю, — повторила она, но голос её дрогнул на последнем слоге. — Риск остановки сердца на столе — девяносто процентов. Если она умрёт во время процедуры, это будет на нас.

Зиновьева была права. Пациентка была в том состоянии, когда даже такая обыденная процедура, как ФГДС, могла привести к непоправимым последствия.

— Да, тебя никто и не сделал главной, — пожал плечами Коровин. — Перед Разумовским мы все равным. Твое неформальное лидерство, поддержано остротой твоего ума и не более. А ответственность у нас коллективная.

Тарасов повернулся от окна. Посмотрел на Семёна.

— Хочешь делать — бери ответственность на себя, Величко, — сказал Тарасов, и в его голосе лязгнул металл. — Но я к этому трупу не притронусь. Мне хватает собственных.

Семён сглотнул. Рот пересох. Он понимал, что происходит: Тарасов не запрещал. Тарасов давал ему шанс. Издевательский, но шанс. Формулировка «бери ответственность на себя» означала: «Давай, мальчик. Покажи, на что ты годен. Или заткнись навсегда».

— А я сам сделаю, — сказал Семён. Голос не дрогнул.

Он повернулся к Коровину:

— Захар Петрович, поможете?

Коровин кивнул.

Тарасов усмехнулся. Криво, одним уголком рта. Потом бросил через плечо, в угол, где сидел Грач:

— А вообще, в нормальной клинике, чья безумная идея — тот и делает. А не прячется за спинами других лекарей.

Семён увидел, как Грач медленно поднял голову.

Секунду он сидел неподвижно. Потом опустил взгляд на собственные руки, лежавшие на коленях.

Семён проследил за его взглядом и увидел то, что увидел Грач: худые, бледные кисти с выступающими венами и сухожилиями.

Грач сжал пальцы в кулаки. Медленно, с усилием, как будто тестировал каждый сустав по отдельности. Разжал. Сжал снова.

Пошевелил пальцами — растопырил, согнул, повращал запястьями. Семён узнал эту последовательность: тест на мелкую моторику. Хирурги делают его перед операцией, проверяя, не подведут ли руки.

Потом Грач поднял взгляд на Тарасова.

— Где здесь можно переодеться в хирургическое? — спросил он абсолютно ровным голосом.

Ординаторская замерла.

Тарасов — готовый произнести очередную колкость. Зиновьева — с карандашом, застывшим над картой. Коровин — с поднятой вверх бровью. Семён — с воздухом, застрявшим в горле.

Парень, который совсем недавно лежал в реанимации, только что вызвался проводить процедуру.

Тарасов открыл рот. Закрыл. Снова открыл. И Семён впервые в жизни увидел на лице хирурга-громовержца выражение, не имевшее отношения к злости или насмешке. Оно было ближе всего к растерянности.

— Вторая дверь по коридору направо, — сказал Коровин. — Там шкаф, нижняя полка. Размер сорок шесть тебе будет великоват, но мельче нет.

Полчаса спустя Семён стоял в реанимационной палате Елизаветы и старался дышать ровно.

Палату погрузили в полумрак. Верхний свет выключили, горела только операционная лампа над изголовьем койки — круг света, в котором лежала Елизавета, бледная, с запавшими глазами, с чёрной сеткой на шее, уже добравшейся до подбородка.

Рядом, на передвижной стойке, светился монитор эндоскопической системы — широкий, плоский экран, сейчас показывавший заставку производителя.

Кардиомонитор пищал часто, тревожно, выводя на дисплей пульс — сто тридцать восемь, слишком быстро, сердце колотилось, пытаясь прокачать кровь, которая почти не несла кислород.

Грач стоял у изголовья.

Хирургический костюм висел на нём мешком — зелёная ткань болталась на плечах, рукава подвёрнуты дважды, штанины собраны гармошкой над кроссовками.

Он выглядел нелепо.

И при этом Семён, глядя на него, ощущал странное, иррациональное спокойствие, потому что руки Грача, державшие гибкий чёрный зонд гастроскопа, были абсолютно неподвижны.

Ни тремора. Ни колебания. Худые пальцы обхватили рукоятку эндоскопа так, как обхватывают привычный, знакомый инструмент с небрежной точностью, которая приходит только после тысяч часов практики.

— Загубник, — коротко сказал Грач.

Семён вставил пластиковый загубник в рот Елизаветы. Девушка не сопротивлялась — она была в сознании, но заторможена, и её глаза, мутные, полуприкрытые, смотрели в потолок без выражения.

Коровин стоял по другую сторону кровати, у кардиомонитора. Пальцы на кнопке экстренного вызова, взгляд на экране — давление, пульс, сатурация, три цифры, от которых зависела жизнь.

За спиной Семёна, в дверном проёме, стояли Зиновьева и Тарасов.

Напряжённая Зиновьева со сцепленными перед грудью руками, и Семён видел, как подрагивали её пальцы, сжимавшие друг друга.

Она пришла. Она сказала «запрещаю» и всё равно пришла.

И Семён не знал, что это означало — готовность реанимировать или исследовательское любопытство, которое оказалось сильнее страха. Скорее всего, и то, и другое.

Тарасов стоял, скрестив руки на груди, привалившись плечом к косяку. Лицо каменное, челюсть выдвинута вперёд, и вся его поза кричала: «Я пришёл посмотреть, как вы облажаетесь». Но он пришёл. И это тоже говорило о многом.

— Начинаю, — сказал Грач.

Зонд скользнул в рот Елизаветы, прошёл через загубник, и на мониторе эндоскопической стойки вспыхнуло изображение.

Розовая, влажная слизистая глотки, блестящая в свете крошечной камеры на конце зонда. Грач провёл зонд мягко, без усилия — лёгкое вращательное движение запястьем, и камера нырнула в пищевод.

Семён смотрел на экран, и сердце его колотилось в рёбра с такой силой, что казалось — Коровин должен слышать.

Пищевод. Бледная, ишемичная слизистая, с лёгким синюшным оттенком — нехватка кислорода, ожидаемо. Но чистая. Семён провёл глазами по экрану, фиксируя каждый квадратный сантиметр. Нормальная складчатость. Ровные стенки. Переход в кардию — аккуратный, без дефектов.

Желудок. Камера вошла в полость, и Грач подал воздух — стенки расправились, открывая обзор. Свод, тело, антральный отдел. Семён осматривал слизистую, и с каждой секундой чувствовал, как сердце, минуту назад колотившееся от надежды, начинает проваливаться вниз.

Чисто.

Бледно, ишемично, с лёгкой отёчностью — но абсолютно чисто. Никаких язв, эрозий, кровотечений, опухолей. Ничего. Желудок девушки выглядел так, как должен выглядеть