Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

в голове, как заноза — не болело, но ощущалось при каждом движении мысли. Я прокручивал разговор с Кромвелем, как хирург прокручивает запись операции, выискивая момент, в который что-то пошло не так.

Но у Кромвеля всё пошло «не так» с первой же фразы: «Вы так похожи на своего отца». Дальше — лавина. Этруски, Лукумоны, Древний Пакт, кровь проводников. И посреди всего этого — одна фраза, от которой лорд побледнел и оборвал себя на полуслове: «Он жил при дворе Английской короны, до тех пор, пока…»

До тех пор, пока — что?

Люди такого уровня — лекари с кровью древних жрецов, приближённые к британскому королевскому двору — не инсценируют собственную смерть без веской причины. Чтобы Григорий Разумовским стал Григорием Радуловым, чтобы переписать документы, создать легенду, забрать семью и залечь на дно в другой стране для этого нужна угроза. Реальная, смертельная угроза, от которой нельзя ни откупиться, ни отбиться.

От кого он прятался?

Серебряный знал. Разумеется, знал. Магистр-менталист, человек, который дозирует информацию как морфин — ровно столько, сколько нужно для контроля, ни миллиграмма больше.

Он отправил меня в Лондон, зная, что Кромвель может рассказать об отце. Может быть, рассчитывал на это. А может быть, надеялся, что не расскажет. С Серебряным невозможно отличить расчёт от случайности, потому что у него не бывает случайностей.

Я отпил воды из стакана на столике. Тёплая, безвкусная вода «Кларидж», и вкус её идеально соответствовал моему настроению.

Ладно. Отец жив. Отец — проводник, как Кромвель, как я. Отец прятался — от кого и почему, мне ещё предстоит выяснить. Серебряный ответит на вопросы, хочет он того или нет. Но это потом, в Москве, при личной встрече, глаза в глаза, когда некуда деться.

Сейчас меня занимало другое.

Если я — не уникальная мутация, не сбой в системе при переселении, не случайная аномалия, а часть древней, генетически обусловленной линии… Если Кромвель видел духов, и мой отец видел духов, и по всему миру разбросаны потомки Лукумонов, носители крови с Зовом — значит, я не единственный лекарь, способный работать в паре с астралом.

Значит, где-то есть другие. Потерянные, забывшие, не знающие о своём даре. Проводники без духов. Лекари без инструмента.

И если Древний Пакт можно восстановить — если вернуть духов в операционные, в палаты, в диагностические кабинеты — это изменит медицину навсегда.

Бартоломью поставил диагноз, на который у двадцати четырёх консультантов ушло восемь месяцев. Три секунды против восьми месяцев. Это не улучшение. Это революция.

Вопрос — как? Кромвель не знал. Совет Старейшин молчит. Духи ушли в тень.

Но у меня есть кое-что, чего нет у Кромвеля. У меня есть Фырк.

— Хватит пялиться в темноту, двуногий, — раздался за моей спиной ворчливый голос. — У тебя лицо, как у патологоанатома на поминках. Думаешь слишком громко, я аж проснулся.

Я обернулся.

Фырк сидел на спинке соседнего кресла, материализовавшись бесшумно как всегда. Маленький рыжий бурундук в синих кедах, с пушистым хвостом, обёрнутым вокруг задних лап, и с выражением на морде, которое у людей означало бы «ну что опять?». Глаза его поблёскивали в полутьме номера.

— У меня к тебе вопрос, — сказал я.

— Конечно, у тебя вопрос. У тебя всегда вопрос. Ты, двуногий, задаёшь вопросы чаще, чем дышишь. Давай, выкладывай, пока я не заснул повторно.

— Кромвель тебя не видел, — сказал я. — Ты сидел рядом целый час, пока он рассказывал про Лукумонов. Он — проводник, носитель крови с Зовом. По его же собственным словам, он способен видеть духов. Но тебя он не заметил. Почему?

Фырк фыркнул. Буквально — коротким, резким выдохом через нос, от которого его усы встопорщились.

— Потому что я ему не показывался, двуногий. Сознательно.

Я помолчал, переваривая.

— Получается, вы можете выбирать, кому показываться? Даже если перед вами Зрячий?

— Можем, — Фырк почесал за ухом задней лапой — жест, означавший задумчивость, хотя выглядел комично. — Но не со всеми. Искра Кромвеля была слишком слабой после операции. Десятилетия под «Короной» выжрали его астральное восприятие почти до нуля. Оно восстановится — через пару месяцев, может быть, через полгода. Но сейчас он видит призраков как через мутное стекло. Тех, кто сам хочет быть увиденным — как Бартоломью — он разглядит. А мне достаточно поставить простенькую астральную стену и для него я невидим.

— А для меня?

Фырк посмотрел на меня. Долго, молча, и в его маленьких янтарных глазах промелькнуло что-то серьёзное — без сарказма, без ехидства.

— С тобой такой фокус не пройдёт, — сказал он. — Твоя Искра пробивает любые блоки. Я пробовал, в самом начале, когда мы только познакомились. Помнишь, ты меня в первый раз увидел?

Я помнил. Видимо, Фырк тогда старался быть невидимым для всех. Но я его увидел. Вот почему он так удивился тогда.

— Интересно, — сказал я задумчиво. — Кромвель говорил, что Пакт разрушен, духи ушли, Совет Старейшин запретил контакт с людьми. Но он не знал причины. Что ты об этом знаешь?

Фырк замолчал и хвост, обычно нервно подёргивавшийся в такт его репликам, замер. Семь секунд тишины. Я считал. Для Фырка семь секунд молчания — это эквивалент часовой паузы у нормального человека.

— Двуногий, — сказал он наконец. — Я не особо в курсе всех этих древних разборок.

Я не торопил. Когда пациент начинает говорить правду, самое важное приходит после паузы.

— Когда я появился… ну, проявился, осознал себя — называй как хочешь — мир уже начинал свое движение к такому состоянию. Духи еще не отвернулись от людей, но уже шли в эту сторону. Совет обсуждал запрет контакт. Старейшины при любом вопросе уходили в глухую оборону от вопросов новенького меня. И все делали вид, что меня не существует. А я спрашивал. Пытался выяснить, что произошло. «Тебе не нужно это знать, молодой. Живи и не лезь» — говорили они. И всё. Разговор окончен.

Он помолчал снова. Короче, чем в первый раз.

— Старшие духи не посвящали молодняк, — произнёс Фырк тихо. — Вообще. Нас держали в неведении. Как детей, которым не рассказывают, почему родители развелись. «Так надо». «Не лезь». «Вырастешь — поймёшь». Триста лет — и я так и не «вырос» достаточно, чтобы мне объяснили.

Триста лет. Для астрального духа получается юность. Для Бартоломью с его почти тысячелетним стажем — щенок. Ворон, ровесник Фырка, тоже ничего не знал —