Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Патологии, объясняющей катастрофу в крови, здесь не было.

— Денис, — Семён услышал собственный голос и не узнал его. — Тут ничего нет. Свод чистый. Антральный отдел чистый. Привратник в норме.

Грач не ответил.

— Сатурация падает, — голос Коровина прозвучал ровно, но Семён уловил в нём обертон тревоги, спрятанный глубоко под профессиональным спокойствием. — Семьдесят четыре. Пульс сто шестьдесят. Она не держит процедуру.

— Говорил я, — Тарасов от двери, глухо, сквозь стиснутые зубы. — Вытаскивай шланг, придурок, пока не убил девку окончательно.

Грач не шевельнулся.

Его глаза были прикованы к монитору. Лицо восковое, без выражения, как посмертная маска, на которую забыли нанести краску.

Семён видел только зрачки, и зрачки эти двигались — быстро, точно, обрабатывая картинку на экране с той же нечеловеческой скоростью, с которой Грач читал историю болезни.

А потом Грач сделал движение запястьем.

Неуловимое, мягкое, как будто повернул невидимый ключ в невидимом замке. Зонд прошёл привратник и скользнул в двенадцатиперстную кишку.

— Какого… — начал Тарасов.

Кардиомонитор взвыл.

Пульс — сто восемьдесят. Давление — пятьдесят на тридцать. Сатурация — шестьдесят один. Цифры на экране замигали красным, и аппарат перешёл в режим тревоги, заливая палату пронзительным, сверлящим визгом.

Елизавета дёрнулась на кровати. Коровин прижал ей плечо, удерживая, и глаза его метнулись к экрану кардиомонитора.

— Всё! — крик Зиновьевой ударил по нервам, как электрошок. Она сорвалась с места, подлетела к кровати, и голос её зазвенел на грани срыва: — Прекращай! Экстубируй немедленно!

— Денис, хватит! — Коровин перехватил Грача за плечо. — Мы её теряем!

Грач не повернул головы. Зубы его были стиснуты так, что на скулах выступили белые пятна, и глаза горели. В них появилось то, чего Семён не видел ни разу за всё время знакомства с Грачом: одержимость. Он видел цель и не собирался останавливаться.

— Ещё пять сантиметров, — процедил он сквозь зубы.

Он толкнул зонд глубже, в нисходящую ветвь двенадцатиперстной кишки — туда, куда при стандартной ФГДС не заходят, потому что дальше начинается территория колоноскопии и хирургической эндоскопии. Семён видел, как камера на экране прошла изгиб, слизистая на мониторе поплыла, и Грач подкрутил колёсико на рукоятке, поворачивая объектив.

Кардиомонитор пискнул.

И замолчал.

На экране, на месте зелёной кривой пульса, побежала прямая линия. Ровная, плоская, мёртвая. Протяжный, монотонный сигнал заполнил палату. Звук, который каждый лекарь слышит в кошмарах и которого боится больше всего на свете.

Асистолия. Остановка сердца.

— Глеб! — Зиновьева кричала уже в полный голос. — Убери его от неё!

Тарасов сорвался с места. Два шага от двери до кровати, и его рука вцепилась в рукав хирургического костюма Грача, чтобы отшвырнуть его от пациентки.

В эту секунду Грач крутанул колёсико эндоскопа.

Камера на экране повернулась. Скользнула по стенке кишки и замерла.

— ВОТ ОНО! — голос Грача взорвал тишину.

Тарасов замер с занесённой рукой. Пальцы его ещё сжимали ткань рукава Грача, но тело застыло.

Зиновьева вскинула голову к экрану эндоскопической стойки. Коровин вскинул. Семён вскинул, и то, что он увидел на мониторе заставило его забыть о визге кардиомонитора, об асистолии, о том, что сердце пациентки стоит, и о том, что через минуту она умрёт.

Протяжный писк умирающей аппаратуры отошёл на второй план. В палате повисла мёртвая тишина, в которой раздался изумлённый шёпот Тарасова:

— Охренеть…

Глава 8

Муром. Диагностический центр.

На экране эндоскопической стойки, в холодном свете камеры, пульсировало нечто, чему не было названия ни в одном учебнике по гастроэнтерологии.

Семён смотрел на монитор и не мог заставить себя моргнуть.

Камера находилась глубоко. В нисходящей ветви двенадцатиперстной кишки, на территории, куда при стандартной ФГДС не заходят и куда большинство диагностов заглядывают раз в жизни, на экзамене по эндоскопии. Грач загнал зонд туда, куда загонять не положено, и камера, повернувшись на кончике гибкого волокна, показала им то, что пряталось за изгибом кишки, в складке слизистой, невидимое для любого анализа крови, любого УЗИ и любого рентгена.

Слизистая оболочка была покрыта синим.

Ярким, неестественным, люминесцентно-синим — цветом, которому нечего делать внутри человеческого тела. Плотная субстанция, похожая на застывший гель, облепила стенки кишки изнутри, забившись в складки и ворсинки. И флуоресцировала в свете эндоскопической камеры так, словно кто-то залил в двенадцатиперстную кишку жидкий ультрамарин и он схватился, затвердел, превратившись в токсичную корку.

Зиновьева сняла очки. Коровин не издал ни звука. Стоял у кардиомонитора, одной рукой придерживая плечо Елизаветы, другой — сжимая кнопку экстренного вызова.

— Столько лет в диагностике, — произнесла Зиновьева тихо, почти себе, — и я ни разу не видела ничего подобного.

Грач не ответил.

Он стоял у изголовья, с рукояткой эндоскопа в руках, и смотрел на экран без удивления. Вообще без эмоций. Так смотрят на правильный ответ в конце задачника — с коротким удовлетворением и мгновенной потерей интереса.

Он нашёл то, что искал. Дальнейшее его не касалось.

Резким, но выверенным движением Грач потянул зонд на себя. Чёрное гибкое тело гастроскопа пошло наружу и Грач извлекал его так, как извлекают шпагу из ножен: одним длинным, уверенным движением, без рывков и без промедления.

Зонд вышел, Грач перехватил его за середину и отбросил на стойку эндоскопа, где тот свернулся чёрной змеёй на металлическом лотке.

Потом он стянул перчатки. Методично, палец за пальцем, как стягивают их после плановой процедуры, а не после того, как пациентка только что умерла на столе.

— Диагностика завершена, — сказал Грач ровным, лекционным тоном. — Реанимируйте.

И отошёл от кровати.

Тарасов опомнился первым.

— К чёрту! — рявкнул он.

Он рванулся к кровати. Запрыгнул и оказался на коленях рядом с Елизаветой, и его ладони легли ей на грудину, и он начал давить. Тяжёлые, ритмичные компрессии — сто в минуту, глубина пять сантиметров, локти выпрямлены, корпус над пациенткой.

Грудная клетка Елизаветы прогибалась под его руками, рёбра хрустели, и Тарасов давил, давил, давил, вколачивая жизнь обратно в остановившееся сердце с яростью человека, которому надоело проигрывать.

— Адреналин! — Зиновьева кричала. Семён впервые слышал в её голосе не приказ, а мольбу. — Миллиграмм внутривенно! Быстро! Дефибриллятор, заряд двести!

Семён уже двигался. Руки работали сами — вскрыть ампулу, набрать в шприц, воздух выдавить, найти порт на катетере, ввести. Пальцы не дрожали. Он удивился этому мельком, краем сознания, и