Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Я напрягся. Что-то в этом было неправильное. Старейшины скрывают причину разрыва не только от людей — они скрывают её от собственных. Зачем? Чего они боятся? Что правда окажется настолько разрушительной, что молодые духи, узнав её, откажутся подчиняться запрету?

Мы знали, что Демидов похищал духов— он из них выкачивали Искру. Возможно, это и было причиной — человеческое предательство, разрушившее доверие навсегда. Но тогда почему Старейшины молчат? Почему не сказать прямо: «Люди нас предали, мы уходим»? Логичная позиция, понятная мотивация. Зачем окутывать её тайной?

Если только причина — не в людях и предательство было не односторонним.

Я не сказал этого вслух. Потому что Фырк сидел на спинке кресла с видом бурундука, которому наступили на хвост, и в его глазах мелькала уязвимость, которую он прятал за сарказмом.

Фырк комплексовал. Триста лет в астрале и он оставался чужаком среди своих, потому что старшие решили, что ему «не нужно знать».

— Ладно, пушистый, — сказал я мягко. — Разберёмся. Не сегодня, но разберёмся.

— Разберёмся, — буркнул Фырк и снова почесал за ухом. — Когда-нибудь. Если нас до этого не сожрёт очередная «Корона», не арестует Серебряный и не убьёт какой-нибудь бешеный британский консилиум.

— Вот за что я тебя ценю — за оптимизм.

— Я не оптимист, двуногий. Я реалист с пушистым хвостом.

Чилтон появился в семь утра.

Стук в дверь и его голос из коридора, негромкий, но не допускающий возражений:

— Мастер Разумовский, собирайтесь. Борт готов. Вы вылетаете немедленно.

Я уже был одет. Спал три часа и провёл оставшееся время, записывая в блокнот всё, что помнил из разговора с Кромвелем.

Плюс заметка для Артура Пендлтона, которому я оставил подробные рекомендации по наблюдению за Кромвелем — два листа, мелким почерком, с дозировками и графиком осмотров.

Ордынская вышла из своего номера через четыре минуты. Собранная, тихая, с лёгкими тенями под глазами и застёгнутая на все пуговицы.

Чилтон довёз нас до аэродрома за сорок минут. Не Хитроу — частная полоса за городом, военная или полувоенная, с ангарами и колючей проволокой по периметру. На бетоне стоял самолёт без опознавательных знаков, с зашторенными иллюминаторами.

Салон оказался неожиданно комфортным — четыре кожаных кресла, столик, лампа, и стюард, молчаливый мужчина с военной выправкой, который принёс нам чай и сэндвичи и исчез в кабине пилотов.

Мы взлетели. Лондон остался внизу — серый, мокрый, расчерченный линиями дорог и серебряной лентой Темзы. Я смотрел в иллюминатор, пока город не утонул в облаках, и потом отвернулся.

Ордынская сидела напротив. Молчала. Теребила край рукава. Нервный, повторяющийся жест, который я замечал за ней и раньше, когда она не решалась что-то сказать, но очень хотела.

Я ждал. С Ордынской нельзя торопить — она должна дозреть сама, как абсцесс, который нужно вскрыть, но только когда он готов.

Наконец она полезла во внутренний карман куртки и достала сложенный вчетверо листок бумаги. Чек Кромвеля. Положила его на столик между нами и подтолкнула ко мне кончиками пальцев.

— Илья Григорьевич, — сказала она, и голос её звучал тихо, натянуто. — Я хочу отдать это вам. На развитие Диагностического центра. Мне столько не нужно.

Я посмотрел на чек. Потом на неё.

— Лена, — сказал я. — Нет.

— Но…

— Центр полностью финансируется бароном фон Штальбергом. Бюджет утверждён. Развитие идёт. Деньги Кромвеля, — я коснулся пальцем своего чека, лежавшего в нагрудном кармане, — пойдут на оборудование и расширение, и этого более чем достаточно. Твой чек — это твои деньги. Ты их заработала.

Ордынская покачала головой. На её лице боролись два выражения — гордость и привычка считать себя недостойной, и привычка пока побеждала.

— Я ведь просто лекарь, — сказала она, и в этих словах было столько застарелой, впитанной с молоком неуверенности, что мне захотелось взять её за плечи и встряхнуть.

— Ты давно уже не просто лекарь, — ответил я, и позволил голосу стать жёстче. Не грубым, но твёрдым, как говорят с пациентом, который отказывается принимать лекарство. — Ты — биокинетик. И я уверен, что единственный в своём роде. Ты провела экстренный биокинез на сосудах мозга британского пэра во время операции по извлечению артефакта-паразита из продолговатого мозга. Без твоего биокинеза лорд умер бы на столе от кровоизлияния. Это не я говорю — это факт. Медицинский, верифицируемый, задокументированный факт.

Я помолчал, давая словам осесть.

— Оставь деньги себе, Лена. Купи квартиру. Инвестируй. Потрать на себя. Ты заслужила каждую копейку.

Ордынская смотрела на меня и я видел, как в её глазах что-то менялось. Медленно, но неуверенность отступала. Не исчезла, нет — она слишком глубоко сидела для того, чтобы исчезнуть от одного разговора, но отступила, уступая место чему-то новому.

Может быть, признанию собственной ценности. Может быть, просто пониманию, что рядом есть человек, который видит её такой, какая она есть, а не такой, какой она привыкла себя считать.

— Спасибо, — сказала Ордынская тихо.

Она взяла чек со столика, аккуратно сложила его и убрала обратно во внутренний карман. Прижала ладонью. Неосознанно, как прижимают к груди что-то ценное.

— Двуногий, — голос Фырка в моей голове зазвучал с непривычной мягкостью. — Ты только что дал человеку больше, чем деньги. Ты дал ей разрешение считать себя стоящей. Это редкий навык. Пользуйся осторожно.

Я промолчал. Откинулся в кресле, закрыл глаза.

Двигатели самолёта гудели ровно, и этот гул убаюкивал, как белый шум в ординаторской между дежурствами. Через четыре часа мы будем в Москве. Через пять — я увижу Серебряного. И тогда начнётся разговор, к которому я готовился с того момента, как Кромвель произнёс фамилию Радулов.

Москва встретила нас снегом.

Мелким, колючим, совершенно неуместным для этого времени года — но Москва всегда умела удивлять погодой, и спорить с ней было так же бессмысленно, как спорить с Серебряным.

Мы спустились по трапу в серые будни подмосковного аэродрома, и Фырк, сидевший у меня в кармане куртки в материальной форме, высунул нос, фыркнул от холода и нырнул обратно.

Две чёрные машины ждали на бетоне. Правительственные номера, тонированные стёкла, водители в одинаковых тёмных костюмах — стандартный выезд Канцелярии, который я научился узнавать с первого взгляда.

Нас погрузили в заднюю машину. Молча, быстро, без лишних слов. И кортеж тронулся.

Сорок минут по МКАД, потом съезд на Рублёвку, потом — знакомый поворот на неприметную дорогу, ведущую через лес к особняку