Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Я консультировал её по финансовым вопросам, — произнёс он глухо, обращаясь не к сыну, а к стене напротив. — Она хотела открыть цветочный магазин. Пришла ко мне за советом, потому что не хотела просить у тебя деньги.

Альберт замер. Слёзы продолжали течь, но глаза его остановились — зрачки зафиксировались на отце, и Коровин увидел, как осознание входит в него медленно, как яд в вену.

— Она… она не…

— Нет, — отрезал барон, и в этом коротком слове было столько горечи, что Коровин отвёл взгляд.

Альберт уронил голову на колени. Его плечи затряслись.

— Я нашёл людей, — бормотал он сквозь рыдания. — Через знакомых. Теневые алхимики. Заплатил. Много. Они сказали — абсолютный приворот высшего порядка. Гарантированный результат. Я подлил ей в утренний кофе, три дня назад. Хотел, чтобы она осталась. Чтобы она… чтобы она любила только меня.

— Поздравляю, аристократы.

Голос Тарасова прозвучал ровно, и эта ровность была страшнее любого крика. Он говорил так, как зачитывают приговор.

— Вы оба постарались. Один от ревности накачал девку запрещённой алхимией. Второй от заботы полил это сверху экспериментальной швейцарской химией. Ваш эгоизм встретился в её желудке и свернулся в смертельный яд. Вы убили её вдвоём.

Коровин не стал поправлять — «убиваете», потому что Елизавета ещё дышала. Он стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку, и смотрел на двух мужчин, чьи попытки контролировать чужую волю привели к катастрофе.

Отец и сын.

Два богатых, влиятельных, привыкших решать проблемы деньгами человека, и оба стояли сейчас раздавленные, уничтоженные — каждый своей виной.

Они даже не смотрели друг на друга. Барон — в стену. Альберт — в пол. Между ними — три метра переговорной и пропасть, которую не перекроет никакой семейный капитал.

Зиновьева работала — стояла у капельницы, набирая в шприц прозрачную жидкость из тёмной ампулы. Очки сползли на кончик носа, но она не поправляла их, потому что обе руки были заняты. И Семён в который раз подумал, что Зиновьева в режиме работы превращается в какой-то другой организм — собранный, точный, с хирургической экономией каждого движения.

— N-ацетилцистеин, — сказала она, не оборачиваясь. — Шестьсот миллиграммов. Вводим первыми, чтобы печень была готова к продуктам распада. Потом берёмся за кишку.

Семён кивнул и подошёл к эндоскопической стойке. Грач оставил аппарат в рабочем состоянии — зонд лежал на лотке, свернувшийся чёрной змеёй, и экран монитора светился в ждущем режиме. Словно знал, что к нему вернутся.

Елизавета лежала на спине, бледная до прозрачности, с кислородной маской на лице и тремя капельницами на штативе. Кардиомонитор выдавал синусовый ритм — частый, сто пятнадцать ударов, но стабильный.

Давление — восемьдесят пять на пятьдесят пять. Плохо, но жива. Это слово «жива» Семён повторял про себя, как заклинание, каждый раз, когда смотрел на чёрную паутину вен, проступавшую сквозь кожу на шее и руках.

Зиновьева подсоединила шприц к порту на катетере и медленно ввела препарат. Проследила по монитору — пульс не изменился, давление не просело. Хорошо.

— Теперь зонд, — сказала она и повернулась к Семёну. — Вводишь ты. Я буду контролировать гемодинамику и подавать раствор.

Семён взял зонд. Гибкий, прохладный, знакомый наощупь после сотен процедур на практике, но сейчас руки ощущали его иначе, потому что на кончике этого зонда висела чья-то жизнь, и ошибки быть не могло.

— ЭДТА готова? — спросил он.

— Этилендиаминтетрауксусная кислота, — Зиновьева подняла флакон. Прозрачная жидкость с чуть желтоватым оттенком, самый мощный хелатор в их арсенале. — Тридцать миллилитров, разведение один к десяти физраствором. Подаём через канал эндоскопа напрямую на субстрат.

Семён взял шприц Жане — большой, на сто пятьдесят миллилитров, с широким поршнем, которым удобно нагнетать раствор через узкий канал зонда. Набрал разведённый хелатор, проверил — воздуха нет, поршень ходит плавно.

— Готов.

— Работаем.

Он ввёл зонд. Через рот, мимо надгортанника, по пищеводу — привычный маршрут, знакомый пальцам лучше, чем голове. Камера на кончике ожила, и монитор залило розовым светом слизистой.

Елизавета не сопротивлялась. Лёгкая седация и общее истощение организма сделали своё дело — она лежала неподвижно, и только горловые мышцы рефлекторно сокращались при прохождении зонда, заставляя Семёна каждый раз замирать на секунду, пережидая спазм.

Он вёл камеру дальше. Желудок — пустой, спавшийся, со складками бледной слизистой. Мимо, глубже. Привратник. Луковица двенадцатиперстной кишки. И наконец нисходящая ветвь, тот самый поворот, куда час назад заглянул Грач.

Синее свечение ударило с экрана, и Семён стиснул зубы.

Он видел это уже второй раз, но легче не стало. Плотная, люминесцентная корка покрывала стенки кишки, забившись в каждую складку, в каждую ворсинку, и флуоресцировала в свете камеры потусторонним кобальтовым огнём.

Красиво. Страшно. И смертельно.

— Вижу субстрат, — доложил он, и голос его звучал ровнее, чем он ожидал. — Локализация та же. Начинаю подачу хелатора.

— Давление стабильно, — ответила Зиновьева от монитора. — Работай.

Семён поднёс шприц Жане к порту инструментального канала и начал нагнетать раствор. Медленно, по пять миллилитров, наблюдая на экране, как прозрачная жидкость растекается по синей поверхности.

Первые десять секунд ничего не происходило, и сердце Семёна провалилось куда-то в область желудка — а вдруг не сработает, вдруг Грач ошибся, вдруг это не тот полимер, который поддаётся хелатированию?

Потом синяя корка вздрогнула.

Края её побелели, вспенились, и по поверхности побежали мелкие пузырьки, как будто кто-то капнул перекись водорода на засохшую рану. Полимер начал реагировать — медленно, неохотно, но реагировал, и Семён выдохнул и продолжил давить на поршень.

— Реакция пошла, — сказал он. — Субстрат пенится. Растворяется с краёв.

— Пульс вырос до ста двадцати пяти, — Зиновьева нахмурилась. — Продукты распада пошли в кровоток. Токсическая нагрузка. Печень отрабатывает, N-ацетилцистеин должен прикрыть. Продолжай, но следи за ритмом.

Семён продолжал подавать хелатор, порция за порцией, и на экране разворачивалось зрелище, от которого он не мог оторвать взгляд. Синяя корка плавилась, как воск под горячей водой. Края её отслаивались от слизистой, скручивались и уплывали по току жидкости вглубь кишки. Под ними обнажалась воспалённая, ярко-красная слизистая — повреждённая, раздражённая, но живая.

Пульс скакнул до ста тридцати. Потом до ста тридцати пяти.

— Семён, — голос Зиновьевой стал жёстче. — Осторожнее. Давление просело до семидесяти пяти на сорок пять. Увеличиваю скорость инфузии.

Он замедлил подачу. Руки были мокрыми