Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Ждал.

Я знал, чего он ждёт. Врач произносит диагноз и откидывается назад, давая пациенту пространство для реакции. Шок, слёзы, отрицание, гнев — весь стандартный набор.

Серебряный сейчас работал по той же схеме, только вместо «у вас рак» прозвучало «ваш отец — предатель», и глаза магистра-менталиста внимательно, цепко фиксировали каждое микродвижение моего лица.

Часы тикали. Секунда. Другая. Пятая.

Я сканировал себя — привычка, въевшаяся за годы. Пульс: ровный, семьдесят два, без всплесков. Дыхание: глубокое, спокойное. Ладони: сухие. Зрачки: не расширены, судя по тому, что резкость не поплыла. Адреналинового выброса не было.

И это было правильно.

Потому что Григорий Филиппович Радулов — генетический отец тела, в котором я живу.

Но для меня — хирурга из другого мира, человека, проснувшегося в чужой жизни с чужими воспоминаниями и чужой родословной — он оставался абстракцией. Строчкой в анамнезе. Графой «отец» в медицинской карте пациента, которого я в глаза не видел.

Тот Илья Разумовский, для которого это имя значило бы всё, — тот, настоящий, чьё детство прошло рядом с этим человеком, — давно умер. Его место занял я.

И сейчас Серебряный, мастер эмоциональной хирургии, пытался вскрыть рану, которой не существовало.

Чего он ждёт? Что я вскочу, опрокину стул, схвачусь за сердце и прохриплю: «Не может быть!» Что побелею, задрожу, что глаза мои нальются слезами?

Ему нужна уязвимость. Ниточка, за которую можно будет потом тянуть, дозируя информацию об отце как морфин — ровно столько, сколько нужно для управления. Для управления МНОЙ. А мне это совершенно не нужно было.

Стандартная тактика. Я бы даже восхитился, если бы не был объектом.

Я сменил позу. Спокойно, без рывка. Откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и потёр переносицу большим и указательным пальцем. Жест усталого лекаря после суточного дежурства, а не человека, переживающего экзистенциальный кризис.

— Игнатий, — сказал я, и голос мой звучал сухо, с лёгким раздражением, которое я не стал скрывать, потому что раздражение было настоящим, — давайте без театральных пауз. У меня за последние сутки перелёт, манипуляции на английском лорде и лондонская сырость в костях. В чём конкретно диагноз?

Серебряный не шевельнулся. Пальцы-домик остались на месте.

— Он продал секретные чертежи британцам? — продолжил я тем же тоном, каким перечисляю дифференциальные диагнозы на утреннем обходе. — Отравил кого-то из царской семьи? Сдал агентурную сеть?

В глазах Серебряного произошло нечто, что я заметил только потому, что ждал этого.

Мгновенное расширение зрачков — на доли миллиметра, на полсекунды. Рефлекс удивления. Непроизвольный, физиологический, неподконтрольный даже менталисту, потому что зрачковый рефлекс управляется вегетативной нервной системой, а она не подчиняется ни ментальным щитам, ни многолетней тренировке.

Серебряный удивился. Причем искренне.

И тут же собрался. По его лицу прошла волна, как по воде, в которую бросили камешек, и через секунду оно снова стало гладким, непроницаемым. Но секунды хватило.

Манипуляция провалилась. Пациент оказался невосприимчив к эмоциональному яду, и Серебряный, опытнейший диагност человеческих слабостей, это понял мгновенно.

Пальцы-домик медленно разошлись. Серебряный опустил руки на подлокотники, и поза его сменилась — из хищной, выжидающей, она стала почти расслабленной. Он признал, что этот раунд проигран, и переключился.

— Поразительная стрессоустойчивость, — произнёс он, и в его голосе я услышал нотку, которую слышал крайне редко, — не хищный интерес, а что-то похожее на уважение, отданное одним профессионалом другому. — Вы даже не спросите, как это произошло?

— Меня интересует только одно, — ответил я. — Заразно ли это?

Серебряный приподнял бровь.

— Этот Радулов, — я намеренно произнёс фамилию отстранённо, как произносят название болезни, а не имя родного человека, — он где сейчас? В казематах? Канцелярия придёт ко мне с ордером на обыск как к сыну врага народа? У нас отберут лицензию на Диагностический центр?

Вот это были правильные вопросы. Не «кто мой отец» и не «что он сделал» — это вопросы для тех, у кого есть роскошь переживать. А у меня были Вероника, Шаповалов, Тарасов, Зиновьева, Коровин, Семён, Ордынская, тридцать две койки, операционная, и барон фон Штальберг с его инвестициями.

Живые люди, зависящие от меня, и ни одного из них я не собирался подставлять из-за человека, которого помнил хуже, чем свой первый катетер.

Серебряный усмехнулся почти тепло, насколько это слово вообще применимо к магистру-менталисту Канцелярии.

— Уверяю вас, Илья Григорьевич, юридически вы чисты, — он побарабанил пальцами по подлокотнику. — Радулов посягнул на престол. Император ему этого не забыл, но сын за отца в данном случае не отвечает. Тем более, — он выделил последние слова, — такой полезный сын.

Посягнул на престол.

Я переварил это за полторы секунды, уложив в клиническую картину. Покушение на императорскую власть — масштаб серьёзнее, чем шпионаж или коррупция. Это приговор без срока давности, каторга без права переписки, расстрел в подвале, если поймают. Высшая категория государственных преступлений.

И при этом Император доверил мне, сыну этого человека, операцию на мозге цесаревны Ксении. В секретной резиденции, за закрытыми дверями, под охраной, с Гольдманом в ассистентах.

Доверил свою дочь.

Не доверяют скальпель в руки человека, которого собираются уничтожить. Значит, я — отдельная боевая единица, оценённая по собственным заслугам. Отец — отдельно, сын — отдельно. Разные диагнозы, разные карты.

Угрозы для клиники нет. Угрозы для Вероники нет. Угрозы для команды нет.

Остальное не важно.

Фырк в кармане моей куртки завозился. Я почувствовал, как его маленькие лапки упёрлись мне в бедро, и тёплое, пушистое тело напряглось. Он пытался понять, почему я такой спокойный.

Бурундук привык к моим эмоциям, как фельдшер привыкает к показаниям монитора, и сейчас его монитор показывал ровную линию там, где он ожидал тахикардию.

Я мысленно погладил его — не рукой, а тем внутренним импульсом, который проходил через нить привязки, и Фырк слегка расслабился, хотя и не до конца. Он мне не верил.

— Тогда мне плевать, — сказал я.

Серебряный моргнул. Один раз, медленно, как сова.

— Я этого человека не помню и не знаю, — продолжил я, и каждое слово было абсолютной правдой, потому что я действительно не помнил Григория Радулова. Тело помнило — где-то в глубине нейронных связей, в тех слоях памяти, до которых я не добирался, может быть, хранились запах его одеколона, тембр голоса, прикосновение ладони к детской макушке. Но я — тот «я», который принимал решения и нёс за них ответственность, — не помнил ничего. — Если он