Фантастика 2026-146 - Николай Скиба

Толпа зашаталась и одним рывком вытолкнула заражённого. Вместе с ним наружу вывалилось ещё человек пять, а потом ещё трое, которые держались за свежие укусы. Их вопли мгновенно утонули в ночном ветре. Внутрь ворвался поток воздуха, разметав вонь.

Стало просторнее. Люди шумно хватали ртом воздух, будто только что выбрались из воды.

— У него сердце было! — прокричал кто-то, едва сдерживая истерику. — Он ещё раньше жаловался!

— Сердце, мать твою?! Да он ей лицо сожрал!

— Не закрывайте эту чёртову дверь! Пусть проветрится, дышать невозможно!

— Закрывай, закрой, дура! Кто-нибудь выпадет!

— Да пускай! Может свободнее станет!

Дверь то пытались захлопнуть, то снова распахивали. Каждый кричал своё. Сзади неслись новые вопли:

— Ещё один! Там ещё один кусает!

— Держите его! Я видел, он укусил пацана!

— Режьте его! Режьте, пока не поздно!

— Не надо! Я никого не кусал! Меня толкнули!

У меня пересохло во рту. Женщина, прижатая ко мне боком, беззвучно шевелила губами, будто молилась.

— Чёрт, — выдохнул я. — Мы и в аду не будем так тесно, как тут.

Толпа металась, давила сама себя. Чьи-то руки царапали мне спину, кто-то истерично визжал в самое ухо:

— Выпустите меня! Я выйду! Я сам выпрыгну!

А другой голос, хриплый, сорванный, тянул протяжно, как будто в бреду:

— Все мы тут сдохнем… все до единого…

Состав грохотал по рельсам, унося нас всё дальше, но ощущение было такое, будто мы сидим в гробу, который сами же заперли изнутри.

Глава 8

8.

Вагон был настоящей консервной банкой, набитой испуганными людьми и их немытыми телами. Такое даже и в страшном сне не приснится. Воздух густел, становясь почти осязаемым, с тяжёлой смесью страха, усталости и чего-то кисло-сладкого, отдававшего разложением. Мы ехали уже второй день, и я перестал считать станции. Они мелькали за окном как блеклые декорации к спектаклю, который давно закончился: пустые платформы, выцветшие названия никому не известных городков, одинокие брошенные чемоданы, будто выпотрошенные гигантскими насекомыми.

Я сидел у разбитого окна. Кто-то когда-то попытался пробить стекло. Паутина трещин расходилась от дыры размером с кулак. Сквозняк, слабый и едва заметный, приносил с собой запах раскалённого металла и пыли, но хотя бы не давал совсем задохнуться. Люди вокруг спали сидя, облокотившись друг на друга, как карточный домик, который держится лишь потому, что все замерли в немом соглашении и не шевелятся. Я почти не спал. Не мог. Слишком много чужих лиц, слишком мало воздуха, чересчур много чужих снов, витающих в этом спёртом пространстве.

Прямо напротив меня сидела пожилая пара. Они не разговаривали, но их руки были сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Время от времени женщина доставала из кармана платья выцветший носовой платок и промокала лоб мужу. Тот каждый раз коротко кивал, не открывая глаз. Это был их безмолвный ритуал, последний оплот порядка в рушащемся мире.

Рядом, в проходе, двое мужчин в засаленных штанах вели тихий, прерывистый диалог. Один, с лицом, напоминающим задумчивого философа, хрипел:

— …и вот тогда я понял. Вся эта хрень про «будь хорошим парнем», «помогай ближнему»… Знаешь, для чего она была? Чтобы мы не поубивали друг друга в очередях в «Волмарте» в чёрную пятницу. Система работала, пока были айфоны и скидки. А теперь, всё. Теперь каждый сам за себя.

Второй, помоложе, с бегающими глазами, усмехнулся:

— Ага. Мой сосед, Боб, ну тот, что газоны стриг по линейке… Постоянно жаловался на мою музыку. А когда всё началось, я видел, как он битой забивал какого-то бедолагу. Прямо у своего идеального газона. Он даже не кричал. Просто так… деловито. Бум. Бум. Бум.

Вода стала валютой. Её не продавали, ею торговали. Мужчина в остатках дорогого костюма, бывший клерк с Уолл-стрит, судя по всему, выменял полбутылки на пачку амоксициллина. Он отсчитывал таблетки с сосредоточенностью ювелира, взвешивающего бриллианты. Другой, тощий парень-студент, отдал почти полный пауэрбанк за три глотка тёплой воды, хотя связи не было уже почти три дня.

— Просто чтобы было, — пробормотал он, глядя на тёмный экран смартфона, где, по словам, навсегда застыло фото его девушки.

Он держал в руках не батарею, а призрак прошлой жизни.

Я видел, как женщина с девочкой лет пяти подошла к парню с военной сумкой. Ребёнок не плакал, а тихо, монотонно поскуливал, как щенок.

— Прошу вас, — говорила мать почти беззвучным голосом. — Всего один глоток. Для неё.

Парень, коротко стриженный, с татуировкой демона на шее, даже не посмотрел на них. Он отвернулся к окну, сделав вид, что не слышит. Но я заметил, как дёрнулся его кадык. Он не был бесчувственным. Он был напуган. Напуган тем, что один глоток сделает его слабее, что за ним последует второй, третий… и вот он уже сам будет умолять других о глотке воды.

Женщина постояла мгновение и молча отвела ребёнка обратно. Девочка перестала скулить и просто икала, глядя в пустоту. А потом мать вернулась. Что-то шепнула на ухо парню и тот, поколебавшись, утвердительно кивнул.

Они легли прямо здесь, не стесняясь. По крайней мере, мне так казалось. Он сверху, она снизу, задрав платье. Всё произошло быстро, за пару минут. Женщина получила несколько глотков воды для своей дочери.

«Господи ты… — проклинал я себя за увиденное. — Почему, сука, ты позволяешь такому происходить?».

Я отвернулся, не желая смотреть на такую мерзость. Осуждал ли я её? Конечно, нет. Я не знал, будучи на месте этой женщины, как бы поступил, имея с собой ребёнка. Да и кто я такой, чтобы судить? Но, тем не менее, люди слишком быстро теряют себя. Свой моральный облик.

«Скай, надеюсь, ты не в таком положение, — промелькнуло в голове. — Где бы ты не была, мне хотелось бы думать, у тебя всё в порядке».

Конфликты вспыхивали мгновенно, как огонь на сухой траве. Кто-то слишком резко двинулся и задел соседа. В ответ раздавался яростный, звериный шёпот:

— Сиди смирно, мразь. Я тебе ноги переломаю.

Кто-то пытался незаметно сдвинуть чужой рюкзак. Один раз мужчина с перебинтованной рукой закашлялся. Сухой, рваный кашель. И весь вагон замер. Воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным стуком колёс. Люди сейчас боялись не столько мертвецов за окном, сколько живых. Здесь, внутри. Кашель стал сиреной тревоги. На мужчину смотрели с немой ненавистью, с животным подозрением, будто он уже был