Фантастика 2026-146 - Николай Скиба

Вскоре я снова задремал, видя обрывки снов, которые тут же забывались. Проснулся я от резкого рывка. Кто-то тянул мою сумку с водой и припасами.

Я открыл глаза и в полумраке тамбура увидел того самого парня с татуировкой демона на шее. Того, что отказал в воде женщине с ребёнком. Его глаза были расширены от отчаяния.

— Ах ты… — выдохнул я сквозь зубы.

Я резко ударил подошвой кроссовка по его голени. Он вскрикнул от боли и рухнул на спящего рядом мужчину, заставив того проснуться с руганью. Вскочив на ноги, я принялся методично, со всей злостью, бить его по рёбрам, по спине. Вор пытался увернуться, прикрыться руками, но тщетно. Он был слабее и застигнут врасплох.

— Вот гнида, — шипел я по-русски, не сдерживаясь. — Крысёныш поганый. Сунулся к чужому! Знаешь, что за это делают, урод?

Схватив его за воротник грязной футболки, я с силой несколько раз приложил его головой к металлической стене вагона. Раздался глухой, неприятный стук. Он застонал. Я приставил ствол «Глока» к его виску.

— Свали отсюда! — прошипел я по-английски, чтобы все поняли. — В другой конец вагона! Если я ещё раз увижу тебя здесь, я не буду предупреждать. Яснее ясного?

Он, обливаясь кровью из разбитого носа, кивнул с животным страхом в глазах и, пошатываясь, поплёлся прочь, расталкивая ногами спящих людей.

Я развернулся, переводя дух. На меня смотрели десятки глаз. Одни с настороженностью, другие со страхом, в иных читалось молчаливое одобрение. Мне было плевать. Он попытался украсть у меня, у человека, который сидит с девушкой, почти ребёнком, и получил по заслугам. И я не испытывал ни капли жалости после той сцены с женщиной и её дочерью.

— Ты в порядке? — спросил я Тиффани, снова усаживаясь на своё место.

Она молча кивнула. Глаза девушки были широко раскрыты, но в них читался не столько испуг, сколько облегчение. Она снова прижалась ко мне, ища защиты в этом катящемся по рельсам аду.

С минуту стояла тишина. Только колёса мерно грохотали под нами, да кто-то всхлипывал в углу. Но потом в темноте прорезался хриплый голос:

— Я ж говорил, мать его, говорил же…

— Что говорил? — спросили его неохотно. — О ком говорил?

— Второй вагон накрыло, целиком.

Я прищурился. Говорил худощавый мужик в армейской куртке без погон. Седина проступала пятнами на висках. Он явно был из тех, кто не прочь придать важности каждому слову.

— Ты откуда знаешь? — буркнул кто-то из соседей.

— От солдата одного. Разговаривал днём. Молодой, сержант, кажется. Так он сказал: в том вагоне нашли заражённых. Десять, может двенадцать человек. Их выкинули прямо на ходу, к чёртовой матери, и сбросили. И укушенных тоже.

— Господи… — прошептала женщина, прижимая к себе дочку. — Сбросили… живых?

— Нет. Вроде застрелили. В голову. На всякий случай.

— А что делать-то? — хрипло вставил другой голос. — Или они нас всех загрызут. Тут выбора нет.

— Хрена там нет, — взорвался седой старик с носом картошкой. — Это всё военные! Они ж сами всё и просрали! Сначала пустили заразу, а теперь людей выбрасывают, как мусор! Им бы только приказы выполнять, думать-то они не умеют!

— Помолчи, дед, — лениво огрызнулся парень в бейсболке. — Сам-то знаешь, что говоришь?

— Да я больше прожил, чем ты на унитазе просидел! — взревел старик. — Видел, как они с Гуантанамо беглецов таскали, как людей под химией хоронили! Щас тоже самое будет. Только теперь нас всех в жертву кинут!

Толпа зашумела. Кто-то закивал, кто-то выругался. Вонь в вагоне стала гуще, словно подогреваемая этой перебранкой.

— Тише вы, тише! — вмешался священник, тот самый в сутане. — Споры не помогут. Давайте молиться.

— Да пошёл ты со своей молитвой, — выкрикнула девица с грязными светлыми волосами. — Молилась я, когда эти твари моего брата жрали. И чё? Где твой Бог был тогда?

Священник замер, но не ответил. Только опустил глаза.

Я молчал, слушая, как вокруг копошится человеческий улей. Тиффани уже спала на моём плече. Дыхание её было тяжёлым, нервным.

Вдруг где-то рядом заговорили тише, почти шёпотом.

— Я раньше дальнобоем был, — говорил мужчина с глубокими морщинами и усталыми глазами. — Двадцать лет за рулём. Везде побывал. Чикаго, Сиэтл, Лос-Анжелес… А теперь вот. Сына своего не нашёл. Может, жив ещё. Может, уже и нет.

— А я бухгалтером, — вздохнул его собеседник, пухлый мужчина в очках без дужки. — В офисе сидел, цифры крутил. Думал, скука смертная. А теперь… Господи, я бы всё отдал, чтоб опять сидеть в том дурацком кабинете и жаловаться на кофе из автомата.

Они переглянулись и оба горько засмеялись. Смех вышел пустым, сломанным.

С другого конца тамбура донёсся сиплый голос женщины:

— Я на пенсии была. Цветы разводила у дома. Дочери к свадьбе букет собирала… А теперь её и дома нет, и мужа, и цветов. Только этот проклятый поезд.

Её слова потонули в рыданиях.

Снова заговорил тот же дед с носом картошкой, неугомонный:

— Слушайте меня! Всё это не случайность. Всё по плану. Сначала они город за городом бомбят, потом нас вот так гонят в поезда. Думаете, довезут? Хрен! Где-нибудь в пустыне прикажут остановиться и пустят пулю в затылок. Всех. Никому не нужны мы, нищие и беженцы!

— Замолчи, старый маразматик! — взорвался парень в бейсболке. — Тебя слушать тошно!

— Я говорю правду! — затряс кулаками дед. — А ты, сопля, ещё попляшешь, когда сам под прицелом окажешься!

— Если бы хотели, старый ты идиот, прикончили бы давно, а не везли к чёрту!

Люди снова загалдели. Одни ругались, другие поддерживали. Кто-то, наоборот, отворачивался и делал вид, что спит.

Я сидел молча, стискивая зубы. Никаких ответов у меня не было. Только шум, грязь, дрожь вагона и тяжёлое дыхание Тиффани у меня на плече.

Вскоре разговоры начали стихать. Кто-то устал спорить, кто-то провалился в тревожный сон. Только один мужик всё бубнил соседу про то, как когда-то держал мастерскую и чинил старые «Форды». Другой рассказывал, что у него в Нью-Джерси осталась собака, и он до сих пор думает, сидит ли та на крыльце и ждёт хозяина.

И вот в этой жуткой смеси, криков, воспоминаний, проклятий, молитв, мы и ехали