Фантастика 2026-146 - Николай Скиба

Воздух наполнялся тихими звуками, покашливаниями, скрипами пружин. Чей-то тяжёлый вздох, тихий шёпот, похожий на молитву. Это было чистилище, место ожидания, где от тебя ничего не зависело. Ты сдал анализы, и теперь оставалось только ждать вердикта невидимых судей в белых халатах. Пройдёшь ты дальше, в «безопасную зону», или тебя выведут через другую дверь, о которой никто не говорил, но все догадывались.

На втором ярусе надо мной оказался тот самый священник из нашего вагона. Мы немного разговорились. Его звали отец Фрэнк Моррисон. Усталый, но спокойный человек с умными глазами.

— Сент-Элмо… — повторил я название. — А какие там люди жили? Ну, до всего этого?

— Простые, — ответил отец Фрэнк. — Соседи, которые знали друг друга по именам три поколения. У кого-то магазинчик, у кого-то лавка с антиквариатом. Молодёжь в Даллас ездила, но возвращалась на праздники.

— А сейчас? Думаете, они ещё там? Выжили?

— Не знаю, сын мой.

Он тяжело вздохнул.

— Если Господь хранит, то да. Но если сюда прорвётся толпа… от города останутся одни воспоминания.

— Можете рассказать немного об этом городке?

— Конечно, — говорил он, свесив голову с верхней койки. — Сам я из Хьюстона. Но Сент-Элмо знаю хорошо. Чудное место. Тихий такой пригород, где прошлое, кажется, и правда приходит по расписанию.

Он слабо улыбнулся.

— Центр города, прямо вокруг вокзала. Узкие улочки, вымощенные кирпичом, бутики, антикварные лавки. На площади у станции фонтан и скульптура паровоза «Элмо». Каждое воскресенье там фермерский рынок устраивают. А ещё тут музей железнодорожной истории Техаса, в самом здание депо, с старыми вагонами и униформой кондукторов. Для любителей старины, просто благодать. Есть тут и очень хорошее кафе «The Rail Yard Diner», в стиле пятидесятых, как вагон-ресторан. И пивоварня «Whistle Stop» в старом складе. А по воскресеньям, фермерский рынок прямо у платформы. Для прогулок, тропа Айрон-Хорс вдоль старых путей, ведёт аж до Льюисвилла, и парк Коттонвуд-Крик с прудами. Жилые кварталы, смесь старых техасских коттеджей и новых домов. Люди в основном в Даллас на работу ездят, но любят здешний медленный ритм. Каждый октябрь тут вообще Steam Fest проводят, фестиваль паровозов, с парадом, музыкой, уличной едой…

Он замолчал, и в его голосе послышалась тоска.

— Каким всё это было. И каким, надеюсь, ещё будет.

Мы ничего не знали о том, что творится снаружи. Здесь не было ни радио, ни связи, никаких новостей. Оружие и личные вещи мы сдали при входе. Нам их пообещали вернуть при выходе. Делать было нечего, люди тихо переговаривались. Единственный плюс, здесь была вода и какая-то еда. Однородная, безвкусная похлёбка и сухари. Не пир, но в нашем положении выбирать не приходилось. И за это уже было огромное спасибо.

Я лежал и смотрел в потолок, слушая размеренное дыхание отца Фрэнка и думая о том, что ждёт нас за пределами этого забора. И где теперь все те, с кем начинал этот путь.

Вечером, когда безвкусная похлёбка была съедена, а за окнами сгустилась техасская ночь, в бараке началось нечто вроде мужского клуба. Напряжение дня требовало выхода, и он нашёлся в грубом, сальном юморе, единственном, что ещё осталось у этих людей.

— Видели врачиху, что кровь у входа брала? — ухмыльнулся коренастый мужик с перебинтованной рукой, которого я запомнил ещё с поезда. — Блондиночка. В белом халатике, без лифчика. Ребята, у неё сиськи были… Я бы за такие весь свой паёк на неделю отдал. И даже не попросил бы сдачи.

— Ха! — подхватил его сосед, тощий тип с хитрыми глазками. — Паёк! Я бы за такие и с заражённым в обнимку поспал! Если б она у меня кровь брала, я б попросил повторить. Из другой руки. А потом из ноги. А потом… ну, вы поняли.

— , она у некоторых полный осмотр делала, — влез третий, бородач, который спорил на платформе. — На предмет укусов.

Он обвёл всех масляным взглядом.

— Представляете, если она тебя всего ощупывать будет? Я бы ей сам сказал: «Мэм, вот тут, кажется, подозрительное уплотнение. Посмотрите повнимательнее, пожалуйста. И подольше».

Сдавленный смех прокатился по бараку.

— А руки у неё, небось, холодные, — мечтательно протянул кто-то из темноты. — Как раз для такого дела. Чтобы всё сразу… встало в боевую готовность.

— Да вы изголодались, мужики, — заметил парень, который до этого молчал. — Мир рушится, а у вас одно на уме.

— А что нам, о высоком искусстве рассуждать? — не согласился коренастый. — Когда у тебя из всего имущества, вот эти бумажные штаны, которые рвутся, если не так чихнёшь, думать о бабах — это единственное, что напоминает, что ты ещё мужик, а не скот на убой! Это, брат, надежда!

— Точно! — поддержал бородач, хлопнув себя по колену. — Баба — это надежда на то, что не всё ещё сдохло! Хоть и чешется от неё потом в сто раз хуже, чем от укуса!

Новый взрыв хохота.

— Главное, чтоб эта врачиха сама не оказалась с сюрпризом, — вставил я, чтобы поддержать разговор. — А то нагнётся к тебе с иголкой, а потом как цапнет за самое дорогое.

— Ну, тогда, — осклабился коренастый, подмигнув мне, — это будет самый сладкий укус в моей жизни! И я умру счастливым!

Все снова засмеялись, грубо и громко. Этот смех был похож на лай. Смех людей, которые за несколько дней забыли, что такое настоящая радость. Даже отец Фрэнк с верхней койки не выдержал и, перевернувшись на другой бок, громко пробормотал, чтобы все слышали:

— Грешники. Да простит вам Господь вашу похоть.

— Аминь, падре! — крикнул кто-то из дальнего угла. — Но пусть простит попозже! После блондинки!

Уже глубокой ночью, нас разбудили автоматные выстрелы. Мы повскакивали со своих коек, испуганно глядя друг на друга. Свет для сна не выключался, продолжая гореть, чем вызывал раздражение у многих. Впрочем, такие меры безопасности были ясны, хоть и мне тоже не нравились. Но лучше видеть заранее, чем в темноте произойдёт неразбериха.

— Что? — спросил обеспокоенно бородач, хватая валявшийся под койкой тряпичный тапок, будто это могло защитить его от беды.

Отец Фрэнк спрыгнул со второго яруса. Я тоже поднялся на ноги, непроизвольно сжимая кулаки.

«Что там