Тени во времени - Кристофер Руоккио

Никифор вел нас по коридорам, оформленным не в зеркальном черном цвете кораблей Легиона, а в порфире и полихромных тонах. Позолоченные акценты на дверных проемах и панелях управления здесь были не из латуни, а из желтого золота. Мраморные статуи — белые, как призраки — сияли в нишах вдоль извилистого коридора, а красные ковры поглощали шум нашего прохода, так что это место больше походило на часовню, чем на звездолет. Все было так же богато обставлено, как и комнаты императора на борту «Лучезарного Рассвета», но в большем масштабе. Гораздо большем. Словно часть самого Форума брошена во внешние провинции, как искра из кузницы.

Экскувиторы двигались перед нами быстрым шагом. Они привели нас в вестибюль под куполом, на фресках которого была изображена обнаженная фигура Матери-Земли, восседающая на полумесяце, а другие планеты — представленные в виде антропоморфных фигур — преклонялись перед ее величием. Ее плащ был голубого цвета моря, с вкраплениями зелени континентов, а волосы отливали золотом. Селена запнулась, подняв глаза, и я подхватил ее.

«Спасибо, сэр», — произнесла она, в этот момент она была настоящей принцессой, а не Селеной.

Никифор обернулся, кинув на нас взгляд. Экскувиторы и марсиане окружили нас в ожидании. Только Верус подошел, чтобы помочь Селене восстановить равновесие, тем самым вырвав ее из моих рук. Я отступил назад, по старой привычке показав ладони, чтобы солдаты не посчитали меня виновным в каком-то непристойном поступке.

«Я просто споткнулась, дядя», — пояснила она.

Никифор стоял на лестнице над нами, все еще сцепив руки перед собой. Он повернулся, золотая кисточка закачалась, когда лорд-камергер возобновил свое величественное шествие.

Двери в верхней части парадной лестницы охраняли десять рыцарей-экскувиторов, их лица были скрыты за зеркальными масками, а мечи как всегда наготове. По знаку Никифора наш эскорт нарушил строй, и марсиане, и экскувиторы расступились в разные стороны. Лорд-камергер повернулся ко мне. Он поднял руку, сжав большой и указательный пальцы. «Что ж, Марло, ты, кажется, понимаешь всю деликатность этого вопроса, но запомни: ты не должен никому говорить ни слова о том, что тебе предстоит увидеть. Вильгельм...» Голос камергера прервался, и, к моему удивлению, существо отвернуло голову. Я никогда раньше не видел такого проявления эмоций у гомункула, ни разу за все эти годы. «Его безопасность — безопасность Империи — теперь зависит от секретности. Уже ходят слухи. Если о его состоянии станет широко известно...»

«Понимаю», — сказал я. Положение монарха в немалой степени зависело от образа, который он показывал миру. Его лица. Этот благородный профиль, выгравированный на каждой монете его владений, этот портрет, висящий в каждом зале. Император был вне времени, Путеводной звездой констелляций палатинской крови. Неподвижный. Неизменный. Малейшего признака того, что он пошатнулся на своем месте, было бы достаточно, чтобы все остальные звезды начали блуждать. Это говорило об Александре кое-что, что он знал и ничего не предпринял, несмотря на Йода в его ухе, несмотря на другие невидимые придатки Левиафана, двигавшиеся в ночи, как руки Братства.

Никифор снова превратил лицо в похоронную маску. Будто проглотил яд, какую-то горькую пилюлю. Он протянул руку и нажал на замок, контролирующий двери императорской резиденции. Они бесшумно открылись, уходя в ниши во внутренней стене и, хотя были обшиты эбеновым деревом и сусальным золотом, я увидел, что они из титана толщиной в полкубита и закрыты тяжелыми решетками.

Позолоченная клетка.

Только переступив порог, я по-настоящему заметил это, почувствовал, как мое сознание затуманивается. Мое смутное ощущение бесконечности сжалось, превратившись в меньшую бесконечность того, что находилось внутри. Постоянное ощущение присутствия глаз исчезло, и я догадался, что резиденция была защищена экраном Фарадея. Несколько андрогинов из дома Авентов стояли в малиновых ливреях, в париках и с безупречно напудренными лицами, неподвижные, как статуи, выстроившись вдоль стен. Мы вошли в нечто вроде зала для приемов, с темным деревом и красными стенами, увешанными гобеленами, старыми как Империя. Пол был в черно-белую клетку, так что с каждым шагом я все больше и больше чувствовал себя шахматной фигурой. Где-то вдалеке играла лютня, одновременно печальная и веселая.

Нас ждал еще один зал, еще одна пара дверей, на этот раз только деревянных. Двое андрогинов открыли их, склонив головы перед нашим появлением. Селена вздрогнула, и только тогда я понял, насколько стало холодно.

Практически вся мебель, которая, должно быть, украшала это место, была убрана. То немногое, что осталось, было отодвинуто в сторону и выстроено вдоль стен. Только антикварный рояль стоял на своем месте, на возвышении справа от нас. Я вспомнил, что на борту "Лучезарного Рассвета" был похожий инструмент — реликвия с самой Земли. Это было не тот рояль, но меня поразило, что у Вильгельма, казалось, всегда было такое под рукой.

Слева на мольберте стояло незаконченное полотно, палитра и кисти лежали на табурете сбоку. Я сразу узнал стиль. Это был Вианелло, тот самый Вианелло, который тысячу лет назад написал портрет императора для коронации. Тот самый Вианелло, который написал портрет матери Вильгельма по случаю ее вступления на престол, а до нее — портрет Аврелиана III, а до него — Михаила VII.

Его присутствие показалось мне дурным предзнаменованием. То, что он рисовал, было самой болезнью.

Селена ахнула и прижала руку ко рту.

Нас ждала машина, позолоченные ясли для фуги, стеклянная поверхность которых была покрыта инеем. Рядом с ней располагались ряды оборудования, консоли, мигающие синим и красным в тусклом свете комнаты, при этом присутствовали два схоласта и маленький человечек в черной шапочке, который стоял и с болезненной улыбкой наблюдал за страданиями принцессы. Сначала я принял его за священника в черной одежде, но он был одет в античном стиле, а не в неоегипетские одежды языческого духовенства.

Никифор подошел к яслям и глубоко поклонился. «Ваше Сиятельство, — сказал он, — я привел лорда Марло, как Вы просили. И Ваша дочь, Селена, вернулась».

Человек в черной шапочке нажал на клавишу на своей консоли, пробормотал что-то своим коллегам-схоластам, один из которых, в свою очередь, послал пару андрогинов осмотреть другие части машины. Я услышал слабое жужжание включающегося механизма, едва на грани слышимости, и из машины раздался голос — тот же ровный и бесстрастный, который я слышал на мостике «Демиурга». «Моя дочь...» Слова произносились медленно. «Мне приятно видеть, что ты в порядке. Когда ты