"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

её потратил. Отпер с двух рук, сказал «до утра» и ушёл спать. Ключ остался у смотрительницы, в ящике, рядом с половником и серебром: ящик к вечеру был полон, как никогда за зиму, и всё в нём лежало чужое.

У воротец собралась вся Тень, какая была.

Кейра стояла у воротец, как стояла у арки в начале зимы: лицом к дороге, руки опущены, ладонь наготове. Юст держал руку на тетрадке за пазухой, будто на сердце. Серак пришёл последним, сам, из мастерской, с верёвкой, свёрнутой кольцом, для вязанок, и с чем-то за пазухой, завёрнутым в тряпицу. Лирна была тут же: Айра это знала, хотя глазами видела на одного меньше.

Тень, весь второй курс, какой есть, одна старшая и мастер с верёвкой: люди, которых учили, как не быть, шли воровать дрова. На улице это называют иначе. В Тени это, похоже, называется занятие.

— Слушайте. — Айра говорила тихо, потому что за стеной лежал берег, а звук на воде идёт далеко. — На улице дело делают трое: один берёт, один смотрит, один уводит. Кто лишний, носит. В гору дрова сами не пойдут.

— Кто берёт? — спросил Юст.

— Лирна. Её у поленницы не запомнят. Кейра смотрит: она вяжет след. Серак вяжет дрова, чтобы не гремели. Ты пишешь.

— Что пишу?

— Что положено. Ты же лорд.

Юст выпрямился и поправил тетрадку. Лордом его тут звали редко, и было видно, что ему это слово не то чтобы нравилось, а требовалось.

— А ты? — спросила Кейра.

— А я увожу.

Шли вдоль стены. Стена тянулась слева, чёрная, и туман до её верха не доставал, а тропу Айра знала теперь до конца: у мыса берег уходит вправо, а тропа, если не сворачивать к сухостою, выводит на дорогу. Пахло водой, не снегом. Озеро стояло справа, чёрное, без звука, и Айра подумала, что на всей округе это единственное место, которое их не выдаст, потому что ему всё равно.

Дорога вышла из тумана раньше, чем она ждала: чёрный камень под ногами, сухой, без снега, и Айра встала на нём, как на своём, и посмотрела вверх.

Лагерь стоял выше по дороге, недалеко, и с этой стороны он выглядел не как Совет, а как ночлежка Кривого: костры, половина дотлела, у остальных сидели люди. Шатры в два ряда, чёрные на снегу. Кареты стояли у самой дороги гуськом, а за ними, у нижнего края лагеря, возле чужой поленницы в рост человека, стояли сани. Одни, широкие, крестьянские, и дрова на них лежали под рогожей целым возом: Совет привёз их и не успел сложить, а может, и не собирался. Лошади при санях не было. Лошадей держали выше, у карет, где теплее. Сани стояли в снегу, оглоблями вниз, к дороге, и от оглобель к ближней карете шла верёвка: чтобы не увели. Это было, если разобраться, трогательно. Люди привязывают то, что боятся потерять, к тому, чего, как им кажется, не потеряют.

Привязали сани к карете. К карете, у которой колёса. Господа, я тронута.

Она шла за дровами. Носить их полночи охапками, по тропе, в гору, мимо озера, а потом ещё раз и ещё, как позавчера с берега. А тут дрова лежали уже уложенные, на полозьях, и от неё требовалось только не мелочиться. На улице это первое правило после «не попадайся»: если тебе дают целиком, не бери по частям.

— Берём сани, — сказала Айра. Тихо, всем. — С дровами. Носить не будем.

Никто не спросил, почему. Тень и в этом была Тень.

— Средний костёр. — Она не глядела туда, где стояла Лирна. — Старший лежит у него, слева, в тулупе. Он не спит, он слушает. Смотри не на огонь, на огонь смотреть нельзя: ослепнешь, и тебя увидят раньше, чем ты их. Смотри на снег. Верёвка от оглобель к карете, узел на карете. Режь у саней, не у кареты: у кареты человек.

Лирна не ответила, и Айра не ждала: люди, которых не запоминают, обычно и не переспрашивают. Поймают одну, и Совету не придётся за ней приезжать: она сама пришла, ночью, к их саням. Это она себе сказала простыми словами, один раз, и больше не повторяла.

— Кейра. Когда сани пойдут, след от них будет вот такой, — она показала руками, — два полоза, и мы его не спрячем. Вяжи другой. Чтобы шёл не к нам.

— Куда?

— Вниз. По обочине, вдоль дороги, к столбам. Пусть думают, что сани уехали домой. Сани Совета. Дрова Совета. Соскучились и уехали.

— На снегу вязать не пробовала.

— Попробуй. Ты вязала пар.

Кейра подняла ладонь. Не сразу: сперва ладонь, потом стежок, и на обочине, там, где снег был чистый, легли две полосы. Ровные, глубокие, с тем самым заломом на повороте, какой оставляют сани, когда лошадь берёт в сторону. Полосы шли от лагеря вниз, вдоль дороги, и уходили в туман, и в тумане кончались, потому что дальше Кейра не видела, а вязать вслепую не стала.

Айра поглядела на след. Она не звала тьму: дорого, а на след ей и глаз хватало. Было видно, как настоящее. Настоящее, как известно, ничего из себя не строит, и этот след ничего из себя не строил, как раз настолько, насколько надо.

— Похвально, — выговорила она голосом Виерны, и Кейра, не поворачивая головы, ответила:

— Это её слово.

— Сегодня моё.

Серак тем временем лёг.

Просто лёг в снег на обочине, на спину, с тряпицей в руках, и стал ждать, глядя вверх, на дорогу. Айра сообразила не сразу: он ляжет под сани, когда они будут тут. Раньше нельзя, позже поздно. Он ждал не спеша, как своей очереди у мастера: очередь всё равно дойдёт.

— Что там? — спросила она про тряпицу.

— Сало. — Серак не повернул головы. — Полоз на морозе поёт. Смажешь — молчит. Я его всегда ношу: в мастерской всё, что поёт, я смазываю.

Лирна пошла.

Айра не видела, как она пошла: увидела уже, что Лирны у дороги нет, а между двумя дотлевшими кострами идёт кто-то, кого не хочется рассматривать. Взгляд с неё соскальзывал, и Айра, зная, куда смотреть, всё равно держала её с трудом, как держат глазами камень, брошенный в тёмную воду. Она прошла мимо крайнего костра. У костра сидел человек и грел руки, и Лирна прошла у него за спиной,