"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Ей это слово не полагалось. Не ей его говорили, и она его не взяла. Только запомнила, как звучит, когда его говорят даром.

Арден вышел из поварни с узелком, когда за прутьями у ближнего костра сняли с огня котёл.

Час он выбрал по её науке. Он шёл через двор не быстро и не медленно, так, будто ему всё равно, куда идти, и Айра узнала походку: свою. У белой черты Брук поднял голову, набрал воздуха для своего единственного слова и не сказал его: ему, видно, стало некому. Стихоплёт в проёме не повернул головы. Голуби на нём даже не переступили. У прутьев старший с листом поглядел на Ардена как на человека, а через шаг уже как на пустое место. Арден переступил чёрную черту, прошёл между двумя кострами, мимо старшего, мимо поленницы в рост человека, и пошёл вниз по дороге, в туман, и никто в лагере не обернулся.

Смотрела ему вслед одна Айра.

В городе за неё обещали серебро ещё осенью. Улица тогда не взяла. Держится ли улица, когда серебро предлагают второй раз, она не знала, и никто не знал. Арден шёл это выяснять, и туман взял его так же легко, как брал всех, кто уходил вниз, только про него одного она была уверена: там, внизу, его тоже не запомнят.

Она стояла у поленницы, пока не стемнело совсем, и первый раз в жизни ждала человека у ворот. Не стражу, не скупщика, не хозяина ночлежки с его медяком. Просто ждала, чтобы вернулся.

Возвращайся. Я тут. Оказывается, это тоже работа, и Ивар на неё ни разу не пожаловался.

Глава 18. Два половника

Глава 18. Два половника

Наутро Тай вышла во двор с двумя половниками.

Айра увидела их от поленницы, издали, потому что издали и полагалось видеть такие вещи: два черенка торчали у Тай из-за пояса, по одному с каждого бока, как два ножа у человека, который собрался в дорогу и ещё не решил, с какой руки его будут бить. Она шла через двор своим шагом, широким, и половники на каждом шаге стукались друг о друга черпаками. Звук был жестяной и очень довольный.

Ивар положил полено и не обернулся. Айра подала следующее.

— Тот, с листом, на дрова смотрит, — доложила Тай, дойдя. Не о половниках, о лагере. — Старший ихний, у прутьев. С утра стоит и на нашу поленницу смотрит: в лист поглядит, потом на поленницу, потом опять в лист. Я мимо прошла, он и на меня так же поглядел.

— И как?

— Не знаю. Он лицо сделал. Такое, будто у него что-то отняли, а он ещё не понял что. — Тай подумала и добавила: — А вечером миску взял. Первым. Мама вынесла, он на дорогу поглядел, где карета стояла, и взял. И те двое за ним.

— При Дейрусе не положено, — перевела Айра. — Без Дейруса положено. Есть хочется всем, а записывать некому.

Про половники Тай молчала, и Айра тоже. Они стояли у поленницы втроём, один клал дрова, а двое смотрели, как он кладёт, с большим вниманием: глаза, как-никак, надо было куда-то деть.

Два. А мой лежит в ящике, под лавкой, и это, если по-честному, уже не самооборона. Это коллекция. И самое неприятное в коллекции то, что Тай про неё знает.

— Мама сказала, дымоход сегодня поднимут, — сообщила Тай поленнице. — В крыле Тени. Печник сказал «не сейчас», а мама сказала «сейчас», и он полез. Я думала, он не полезет. Он полез.

— Он твоей маме сказал «не сейчас»?

— Было дело. Мама ему объяснила, что такое сейчас. Теперь он сам у неё спрашивает, где ещё дымит.

И пошла обратно к поварне, и половники стукали на каждом шаге: раз, раз, раз. У крыльца она обернулась и поглядела на Айру, не на Ивара, и по лицу выходило, что у неё тут не два половника, а два свидетеля.

Ивар протянул руку. Айра вложила полено.

— Вчера вы стояли тут дотемна, лицом к воротам, — заметил он ряду. — Я носил дрова мимо, и вы не обернулись.

— Я заметила.

— Я тоже. — Он выровнял полено. — Слово на сегодня: вернулся.

— Кто?

— Я не знаю. — Ивар поглядел на ворота, на прутья, на костры за ними, дым от которых стоял в тумане прямыми столбами: так дымят люди, у которых дров хватает. — Кого вы ждали, я не запомнил. Я видел, что дождались. Он идёт.

Айра обернулась к воротам.

Арден шёл снизу, из тумана, по дороге, между кострами. Он шёл её шагом, уличным, и в лагере никто не поднял головы. Старший с листом стоял к нему спиной и глядел на поленницу. Двое при старшем глядели в снег. Арден прошёл мимо всех троих, переступил чёрную черту, потом белую. Брук у белой черты поднял было голову, набрал воздуха и выдохнул его без слова: говорить «черта» было, по всему, уже некому. Камень в проёме не шелохнулся, и голуби на нём тоже.

Узелок у Ардена был тот же, завязанный на два узла, и оба узла держали, но узелок стал тяжелее. Это было видно по тому, как он его нёс: не на пальцах, как уходил, а в кулаке.

Ивар положил полено. Куда делся человек, только что переступивший обе черты, он, кажется, уже не помнил: человек ушёл у него из головы, как чужой прохожий. Так оно было у всех, кроме одной.

— Вернулся, — повторила Айра.

— Я так и сказал.

Разговаривали у столба с расписанием: там никто не стоял, потому что расписание висело «до оттепели», а оттепели не было.

Арден поставил узелок на приступку столба, развязал оба узла, и из узелка пахнуло рассолом. Капустным, крепким, с укропом. Гарда, поняла Айра раньше, чем увидела: у бочек Гарды пахло так всю жизнь. Сверху, на тряпице, лежал огурец. Один, крупный, с бочки, и Арден снял его двумя пальцами и положил на приступку отдельно, с уважением.

— Это тебе, — объяснил он. — От Гарды. Она сказала: «Литейной передай». Кто такая Литейная, я не спросил. Она бы всё равно сказала «а, помню я тебя».

— Она меня не помнит.

— Помнит. Только не тебя.

Литейной Айра назвалась Гарде прошлой зимой, у бочек, чтобы её не узнали, и Гарда с