"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Когда что? — спросила Айра.

— Это не я написал. — Тевр показал жестянку: там уже лежало. Немного, но лежало. — Это написали. Я принимаю.

— Что принимаешь?

— Когда.

Когда что, на доске не стояло, и спрашивать никто не спрашивал. После ночи, когда Сам, если верить Торпу, простоял у воротец до рассвета в снегу по самые плечи, «когда» в академии было одно на всех. И было оно про неё. Про неё и про него, на одну доску, одним словом, и слово это даже не было её словом. Её слово на сегодня было выговором, и тоже про него.

Окажись она по ту сторону доски, она бы первой принесла медяк. На «никогда», разумеется, и к весне обчистила бы всех до последнего первокурсника. Только Тевр на знание ставок не принимал, а она не знала. Вот это и было обидно. Не доска. Это.

— На «никогда» принимаешь?

— Принимаю. — Тевр поглядел в жестянку. — Только на «никогда» ещё никто не поставил. Я проверял.

Мимо прошёл Кессельроде. Два полных ведра, в двух руках, как учил Скарб: третий день. Тевр окликнул его так, как окликал всех, кто проходил мимо столба, то есть с надеждой.

— Ставите?

— Я не ставлю, — бросил Кессельроде, не сбавляя шага. — Я знаю.

Вода в вёдрах не плеснула.

Айра поглядела ему в спину. Осенью, у этой же доски, у Кессельроде сбылось всё, до последней монеты, и спросить, что он знает теперь, было бы проще простого: догнать и спросить. Она не спросила. Чернь у лордов не спрашивает. Это, кажется, был четвёртый урок, и ей самой он понравился меньше первых трёх.

Из плит у столба, по пояс, поднялся голый призрак четвёртого этажа.

Поднимался он всегда по пояс, из чего бы ни поднимался, из помоста ли, из стены ли, из плит, и этого ему хватало: приличия, по его разумению, начинались выше пояса, а что ниже, никого не касалось. Он поглядел на доску. Потом на Тевра. Потом на доску ещё раз, будто рассчитывал, что слово с первого раза ему показалось.

— На кого ставят? — спросил он тем голосом, каким спрашивают, кто оставил дверь открытой.

— Ни на кого, — ответил Тевр честно. — На «когда».

— При мне на людей не ставили. Ставили на дождь, на лошадей и на ректоров. На барышень не ставили. Это неприлично.

— Ставку принимаю и от вас, — предложил Тевр, потому что фонд принимал ото всех.

Призрак поглядел на него сверху вниз, насколько это возможно, когда ты по пояс в плитах, а собеседник стоит.

— У меня, юноша, нет карманов.

И ушёл в плиты, как в воду, только вода бы сомкнулась, а плиты и так были сомкнуты. Он ушёл так, как уходят из-за стола, где не оценили.

Айра посмотрела на то место. Голый человек только что отчитал за приличия людей, у которых, поди, была одежда, и ушёл, не дождавшись возражений. Она решила, что день удался, и это ещё полдень.

Назавтра в девять Виерна вывела второй курс Тени во двор.

Пятерых: Айру, Кейру, Юста, Ним и Тевра, весь второй курс Тени, какой был, и Виерна вела их через двор так, будто вела сорок. По дороге они прошли мимо Большой аудитории, и оттуда читал Эйн. Кому читал, видно не было: Архив не видно с начала зимы, а Эйн с тех пор не заметил, что и его самого не видно. Голос из воздуха читал воздуху про одиннадцатый созыв, и воздух, надо думать, конспектировал. Кому надо, тот услышит. А кто услышит, того всё равно не видно. Так оно в Архиве с тех пор и устроено.

Виерна остановила их у поленницы, лицом к воротам. У ворот Брук подновлял мелом свою белую черту, как метут крыльцо: с утра и не спеша. Черта была уже в палец толщиной, и к оттепели, если так пойдёт, он доведёт её до ладони. За прутьями стоял лагерь и смотрел, как стоял четвёртый день. Серых у прутьев было трое, кружка Вика стояла на пруте, где её поставила Марга, и никто её не трогал, ни те, ни эти. На пятерых у поленницы лагерь поглядел и продолжил смотреть: ему было всё равно, на что.

— Мороку нужен зритель, — начала Виерна. — В начале зимы вы вязали для стоек на дороге и для стражи при них. Стойки теперь внизу, а у ворот семь костров с глазами. Вяжите для них.

— Что вязать, госпожа декан? — спросил Юст.

— То, что они должны увидеть. Что именно, решите сами. Это и есть задание. Четверть часа, потом снимаю сама.

Ним связала поленницу.

Вторую, рядом с настоящей, такой же высоты, полено к полену, и получилось так похоже, что Айре захотелось потрогать. Она не потрогала. Виерна обошла морок кругом.

— Верхний ряд плывёт.

— Совет считает сверху, госпожа декан. Снизу дышит, а сверху всё как у них. Пусть считают. У нас теперь две.

— Снимайте.

Ним сняла, с сожалением, и вторая поленница сошла полено за поленом, в том же порядке, в каком вязалась. Из лагеря на это никто не посмотрел: там, судя по всему, привыкли, что у академии дрова то есть, то нет.

Юст связал лошадь.

Гнедая, с белой отметиной, встала у самых прутьев, мордой к дороге, на которой в начале зимы кончились его сани, и глядела на лагерь так, будто ей не объяснили, зачем её сюда привели. Ни саней при ней, ни упряжи. Из конюшни ей ответила настоящая лошадь, коротко и презрительно: чужих там не жаловали.

— Тогда были сани без лошади, — объяснил Юст. — Лошадь я с тех пор должен.

— Восемнадцать дней, адепт.

— Долг не портится, госпожа декан.

— Уберите. Лошадь без саней у прутьев — это не морок, это недоразумение.

Юст убрал, лошадь сошла, как свеча, и в конюшне замолчали, довольные.

— Адепт Тевр. Где ваш морок?

— Вот. — Тевр показал на пустое место рядом с собой.

Виерна посмотрела на пустое место.

— Я не вижу.

— Правильно, госпожа декан. Я связал себя таким, каким был под кольцом. Он тут. Я проверял.

— Кто это должен увидеть?

— Никто. — Тевр подумал и прибавил, извиняясь заранее: — Они меня и тогда не видели. Это, по-моему, самое