"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Хозяйка. — Он подождал, пока воротца останутся за спиной и станет темно совсем. — Я тебе так скажу, чтобы ты знала, куда едешь. Тропа эта вокруг стены идёт, по берегу, под самым мысом, и выходит обратно на дорогу. На ту же самую. Ниже лагеря, к столбам. Другой дороги с горы не водится, и никогда не водилось.

— Я знаю.

— Знаешь, а всё равно скажу. Столбы читают. Меня не читают, я для них не значусь, они мне сами так объяснили. Его, — он кивнул назад, на Сарна, — тоже не читают: безродный, а безродного и читать нечем. Про этих двоих не скажу, не спрашивал. А тебя прочтут. Ты в их бумаге есть, мне у столбов так и сказали. Так что тебе по этой тропе только до берега и назад. Уйти по ней нельзя.

— Мне только до берега.

— Ну вот и хорошо.

Ехали вдоль стены. Стена шла слева, чёрная, выше тумана, и Айра читала по ней, как дом по окнам с улицы: вот конюшня, вот угол, вот гостевое крыло, где труба без дыма, вот башня Тени. По этой стороне академию она не знала совсем. Улица учит знать дом с той стороны, откуда в него входят, а с этой в него не входили никогда, и стена это, похоже, понимала: она даже не смотрела. Стена как стена, высокая, чёрная, без единого окна, и Айра поймала себя на том, что ищет в ней водосток. Привычка. Водостока не было. Академия с этой стороны и не мокла. Ладно. Теперь Айра видела её и с этой стороны, невелика радость.

Справа лежала вода. Или стояла вода. Вода вообще лежит или стоит? В озере, наверное, стоит.

Озеро, кстати, не замёрзло. Оно и не собиралось: мороз, которому подчинялась вся округа, эту воду обходил стороной, это она помнила ещё с первой зимы. Вода была чёрная и не двигалась, и не было на ней ни льдинки, ни ряби, ни отражения, потому что отражать в тумане было нечего. Тихо было так, что слышно, как Ягода дышит. Ни птицы, ни зверя, ни плеска. Айра ждала хоть какого-нибудь звука, хоть одной крысы для приличия, а крыс тут, похоже, тоже не водилось.

Ну здравствуй, проклятое озеро. Рыба у тебя не живёт, птица не летает, зверь не выходит, а я вот сижу. На телеге, ночью, с тремя топорами, лордом и печником, за дровами. Ладно. Дрова у тебя хоть бесплатные?

Сухостой начался там, где стена кончилась.

Кончилась она вместе с мысом: берег уходил вправо, вода за ним, и вдоль воды, на камнях, лежало то, что озеро выносило годами и что никто не брал. Стволы, серые, голые, без коры, обкатанные водой до гладкости. Кусты, высохшие на корню. Целое дерево, вывернутое с корнем, лежало вершиной в воду, будто пило. Дров тут было, вроде бы, на всю зиму, и никто за ними не приходил, потому что на этот берег никто не приходил вообще. Оно и понятно. Айра и сама бы не пришла, если бы не была смотрительницей, а смотрительница, как выяснилось, ходит туда, куда не ходит никто. Доплачивать ей за это, между прочим, никто не собирался.

— Стало быть, тут, — сказал Гурт и слез.

Топор Сарну никто не предлагал. Он слез следом, подошёл к Торпу, сказал «дай» и взял: не отнял, а взял, как берут своё, и Торп отдал раньше, чем успел решить, отдавать ли.

— Он даже не спросил, — сказал Торп ей, а не Сарну. Обиды в этом не было, одно удивление.

— Он не спрашивает. Он печник.

Объяснение было так себе, но Торпа устроило: на мельнице, должно быть, тоже водились люди, которые не спрашивают, и тоже при деле.

Рубили трое, Айра носила, Гурт укладывал. Топор у Сарна ходил коротко, без замаха, и дерево под ним раскалывалось, как ему велели: печник знал, какое полено нужно печи, и брал только такое, а остальное отбрасывал ногой. Торп рубил, как, наверное, рубил дома: не думая, без затей и много. А Кессельроде рубил, как ходил на плац: спина прямая, замах от плеча, удар в одну точку, и полено после него выходило красивое и ни на что не годное. Такое в печь не лезет. Такое можно только показывать. Сарн поглядел на это раз, поглядел второй, потом подошёл, взял у него из-под топора полено, повертел, отложил в сторону и положил на его место другое, из своих. Не сказал ничего. Кессельроде посмотрел на то полено и на это, и в следующий раз ударил, как Сарн: коротко, без замаха. Он понимал с одного раза. Это было его свойство, и от рода оно, оказывается, не зависело.

Вот и весь урок. Я его с утра учу словами, а печник научил одним поленом. Обидно. Зато дёшево.

Айра набирала охапку, сколько влезало под подбородок, тащила и валила в телегу, и телега принимала, скрипя. Охапка, когда её несёшь сама, весит вдвое против той, что несёт кто-то другой. Она это и раньше подозревала, а теперь проверила: подозрение подтвердилось, руки тоже подтвердили. Торп носил втрое против неё, и по нему было не видно, что это вообще что-нибудь весит. Гурт укладывал так же, как Ивар свою поленницу: без спешки, полено к полену, и Айра подумала об Иваре впервые за эту ночь и тут же перестала: не сейчас.

Руки у неё скоро стали в смоле, и смола не отмывалась снегом, только размазывалась, и пахла так же, как пахло утром из лагеря: еловая, жирная. Их дрова и наши дрова пахли одинаково, и это было, если подумать, единственное, в чём Совет и академия сходились.

— Хозяйка, — позвал Гурт с телеги. — Погляди.

Айра обернулась. Ягода косилась. Не на неё и не на Гурта, а на телегу, на уложенные дрова, на самый верх, где ничего не лежало. Косилась она на то, чему на телеге быть не положено, и уши у неё стояли назад.

— Опять. — Гурт кивнул на лошадь. — На дрова. Дрова-то ей чем не угодили?

Айра посмотрела на верх поленницы. Там сидел Кот. Сидел так же, как на крыше кареты Дейруса и на плече у камня: подобрав лапы, с видом существа, которое приехало не с ними, а само по себе, и теперь решает, стоит ли ехать обратно. Как он оказался на телеге посреди